Луна Шехзаде

Селена спала. Мехмед сидел рядом с её ложем, не в силах отвести взгляда. В покоях царил полумрак. Несколько свечей ещё догорали в тяжёлом канделябре, отбрасывая трепетные тени на стены, расшитые серебряными нитями. За окнами стояла глубокая ночь, и даже вечно шумный дворец затих, погрузившись в сон. Она дышала ровно, но иногда её дыхание прерывалось, и тогда он замирал, вслушиваясь, готовый вскочить, позвать лекаря, сделать что угодно, лишь бы этот тихий, прерывистый звук не сменился тишиной. Но дыхание выравнивалось, и он снова позволял себе выдохнуть. Он изучал её лицо. В свете угасающих свечей и пробивающегося сквозь шторы лунного света оно казалось выточенным из слоновой кости. Тонкие черты, длинные ресницы, отбрасывающие тени на бледные щёки, припухшие от слёз губы. Сейчас, во сне, она выглядела почти беззащитной, почти ребёнком, и от этого зрелища у него сжималось сердце. Он вспомнил их первые разговоры в саду, её мудрые слова о травах, её тихий голос, успокаивающий Джихангира. Вспомнил, как она лечила его рану, как не дрожала под его взглядом, как отвечала с достоинством, не свойственным служанкам. А потом, этот ужас в бане, её бездыханное тело в его руках, тот миг, когда он думал, что опоздал. Он сжал её пальцы, которые всё ещё держал в своей ладони. В груди клокотала ярость, холодная, расчётливая, та, что просыпалась в нём только в минуты смертельной опасности. Но рядом с ней, спящей, он не позволял этой ярости вырваться наружу. Только тихо дышал, считал её вдохи и смотрел, как мерно вздымается под одеялом её грудь. Он не заметил, как прошло время. Может, час. Может, два. Тишина была такой глубокой, что казалась осязаемой. А потом её нарушили шаги. Мехмед насторожился, прислушиваясь. Шаги были торопливыми, почти бегущими, и сопровождались приглушёнными голосами за дверью его покоев. Он узнал интонации Сюмбюля-аги, тот говорил быстро, взволнованно, и ему отвечал низкий голос Ильяса. Мехмед осторожно высвободил свою руку из пальцев Селены, стараясь не разбудить её. Она чуть нахмурилась во сне, но не проснулась. Он поднялся, бесшумно, как хищник, и накинул на плечи тёплый кафтан. Затем, бросив последний взгляд на спящую девушку, вышел в прихожую, плотно притворив за собой дверь спальни. — Что случилось? — спросил он тихо, но властно, выходя к Ильясу и Сюмбюлю. Оба поклонились. Сюмбюль-ага, главный евнух гарема, выглядел встревоженным. — Простите за беспокойство в столь поздний час, шехзаде, — начал он, чуть запыхавшись. — Но Шехзаде Джихангиру стало плохо ночью. У него разболелась спинка, он плачет, не может уснуть. Хюррем Султан послала меня за Селеной-хатун. Мехмед напрягся. — В её покоях её не оказалось, — продолжил Сюмбюль. — Я подумал, возможно, она пришла к вам, если ваша рана снова дала о себе знать ночью? Простите, что беспокою, но Валиде очень тревожится за младшего сына. Мехмед перевёл взгляд на Ильяса. Тот стоял чуть поодаль, опустив глаза, но в его напряжённой позе читалось, что он всё понимает и готов исполнить любой приказ. — Ильяс, ступай спать, — коротко приказал Мехмед. — Ты мне больше не нужен сегодня. Ильяс поднял взгляд, встретился с глазами шехзаде на долю секунды и молча поклонился. В этом взгляде Мехмед прочитал благодарность и что-то ещё. Что-то, что кольнуло его, но он отогнал это чувство прочь. Сейчас не время. — Селена у меня, — сказал он Сюмбюлю, понизив голос. — Она спит, и её нельзя тревожить. Я пойду с тобой к матери. Сюмбюль удивлённо вскинул брови, но промолчал. В гареме не принято задавать лишних вопросов. Он лишь поклонился и последовал за шехзаде.

***

В покоях Хюррем Султан царила атмосфера ночной тревоги. Свечи горели ярче обычного, служанки бесшумно сновали туда-сюда, а в центре комнаты, у кровати маленького Джихангира, стояли сама Валиде и Михримах. Мехмед вошёл, и его взгляд сразу выхватил картину: мать и сестра склонились над постелью брата, а рядом с ними, держа в руках баночку с мазью, стояла Фирузе. Он узнал её по напряжённой спине, по тому, как она слишком старательно, слишком сосредоточенно втирала мазь в спинку Джихангира. Мальчик тихонько поскуливал, уткнувшись лицом в подушку. Хюррем обернулась на звук шагов, и на её лице отразилось облегчение. — Мехмед, — выдохнула она. — Сын мой. Он подошёл, поклонился матери, коснулся рукой плеча Михримах в знак приветствия и подошёл к кровати. — Что случилось? — спросил он, глядя на брата. — У него снова разболелась спинка, — ответила Хюррем, и в её голосе слышалась усталость и тревога. — Мы искали Селену, но её нигде нет. Я думала она могла быть у тебя. Мехмед не ответил. Вместо этого он перевёл взгляд на Фирузе. Та, почувствовав его взгляд, вздрогнула и опустила глаза, но продолжила втирать мазь слишком усердно, слишком нервно. — Фирузе-хатун, — его голос прозвучал ровно, но в нём чувствовался металл. — Оставьте мазь здесь. Вы можете идти. Она замерла на мгновение, потом поднялась, поставила баночку на столик и, поклонившись, попятилась к двери. Мехмед проводил её взглядом, долгим, тяжёлым, подозрительным. Когда дверь за Фирузе закрылась, Мехмед сел на край кровати брата, взял баночку с мазью и, окунув пальцы, начал осторожно, бережно втирать её в воспалённую спинку Джихангира. Он запомнил, как это делала Селена. Запомнил каждое её движение, каждое прикосновение. Джихангир затих, почувствовав знакомые прикосновения, но, обернувшись и увидев брата, удивился. — Мехмед? — прошептал он. — А где Селена? Мехмед улыбнулся, стараясь, чтобы улыбка была спокойной и уверенной. — Селена заболела, братик. Она сейчас отдыхает. — Заболела? — Джихангир нахмурился, его глаза наполнились тревогой. — Сильно? — Не очень, — соврал Мехмед, продолжая массировать спинку. — Она скоро поправится. Но чтобы это случилось быстрее, ты должен помочь ей. — Я? — глаза мальчика расширились. — А как? — Ты должен сейчас заснуть, а завтра хорошо кушать, — серьёзно сказал Мехмед. — Когда Селена узнает, что ты слушаешься и выздоравливаешь, она обрадуется и тоже скорее поправится. Договорились? Джихангир кивнул, и на его лице появилась слабая улыбка. — Я буду слушаться, — пообещал он. — Пусть Селена скорее выздоравливает. Мехмед наклонился и поцеловал брата в лоб, чувствуя, как тепло разливается в груди от этой детской веры и доверия. Он взял Джихангира на руки, прижал к себе на мгновение, потом осторожно передал подоспевшей служанке. — Отнесите Шехзаде в его кроватку, — приказал он. — И проследите, чтобы он уснул. Когда служанка с мальчиком на руках скрылась в соседней комнате, Мехмед повернулся к матери и сестре. Хюррем стояла, скрестив руки на груди, и смотрела на него с тем особенным взглядом, который означал: «А теперь рассказывай всё». Михримах тоже замерла в ожидании. — Где Селена, Мехмед? — спросила Хюррем тихо, но требовательно. — И почему ты не хочешь отвечать прямо? Мехмед выдохнул. Он знал, что от матери нельзя ничего скрыть, но слова всё равно давались тяжело. — На неё совершили покушение, — сказал он, глядя матери прямо в глаза. — Сегодня ночью. В бане. Хюррем побледнела. Михримах ахнула, прижав руку к груди. — Что? — выдохнула Михримах. — Кто? Как она? — Она жива, — быстро ответил Мехмед. — Я успел. Она сейчас у меня в покоях, спит. У неё сильный ожог на бедре и лихорадка. — Ожог? — переспросила Хюррем, и в её глазах вспыхнул холодный, опасный огонь. — Кто посмел? — Фирузе, — ответил Мехмед. Имя прозвучало как приговор. — И две служанки с кухни. Они сейчас в темнице. Михримах схватилась за край столика, чтобы не упасть. — Фирузе? Та самая Фирузе, что только что стояла здесь? — прошептала она. — Та, что пыталась помочь Джихангиру? — Она же и пыталась убить Селену, — жёстко сказал Мехмед. Хюррем молчала. Её лицо было непроницаемо, но Мехмед знал эту маску. За ней бушевала ярость, та самая, что делала его мать самой опасной женщиной империи. — Селена говорила мне, — тихо произнесла Хюррем. — Она предупреждала о Фирузе. Говорила, что та странно себя ведёт, исчезает по ночам. Я не придала этому значения. Думала, это просто ревность. — Это была не ревность, матушка, — сказал Мехмед. — Мы с Селеной обсуждали это. Фирузе явно кому-то служит. Она встречалась с Афифе-хатун, а та, как вы знаете, правая рука Хатидже. Михримах перевела взгляд с брата на мать. — Значит, Фирузе — пешка Хатидже? — спросила она. — И она пыталась убить Селену, потому что та что-то заподозрила? — Похоже на то, — кивнул Мехмед. Хюррем наконец заговорила. Её голос был ровен, но в нём чувствовалась та сталь, которая не раз ломала судьбы. — Она перешла дорогу не только Селене, — сказала она. — Она перешла дорогу мне. Покушение на мою служанку, на человека, который лечит моего сына, это покушение на меня. И я займусь этим лично. — Я сам займусь этим, матушка, — возразил Мехмед. — Это касается меня. Хюррем посмотрела на сына долгим, изучающим взглядом. Она видела в его глазах то, чего не замечала раньше. Не просто сочувствие к пострадавшей, не просто долг шехзаде перед подданной. Что-то большее. Что-то личное. — Мехмед, — тихо сказала она. — Что происходит между тобой и Селеной? Он выдержал её взгляд. — Она спасла мне жизнь, матушка. И не раз. Она лечила Джихангира, когда лекари разводили руками. Она стала мне дорога. Михримах улыбнулась, и в её улыбке было понимание и тепло. — Я знала, — прошептала она. — Я видела, как ты на неё смотришь. Хюррем же оставалась серьёзной. — Дорога, — повторила она. — Это опасное слово в нашем мире, сын мой. Но, возможно, оно того стоит. Мы разберёмся с Фирузе. И с теми, кто за ней стоит. Она подошла к сыну и положила руку ему на плечо. — Иди к ней. Я пришлю служанку с лучшими мазями и травами. А утром... утром мы начнём игру. Мехмед хотел что-то сказать, но Хюррем жестом остановила его. — Иди. Я знаю, что делаю. Михримах подошла к брату и обняла его. — Передай Селене, что я молюсь за неё, — шепнула она. — И что Джихангир ждёт её. Мехмед кивнул и уже собрался уходить, когда Хюррем окликнула его. — Мехмед, — сказала она. — Ты так и не ответил, почему Селена до сих пор у тебя. Она ранена, я понимаю, но это нарушает все правила. Он обернулся, и на его губах появилась та самая загадочная улыбка, которую Хюррем так хорошо знала по себе. — Потому что я не могу её отпустить, матушка, — просто ответил он. — И её больше не будут звать Селеной. Хюррем подняла бровь. — Что это значит? — Вы скоро узнаете, — ответил Мехмед. — А сейчас простите, мне пора. У неё был приступ лихорадки пару часов назад, нельзя оставлять её надолго. Он поклонился и вышел, оставив мать и сестру в растерянном молчании.

***

Мехмед почти бежал по ночным коридорам дворца. Сердце колотилось. Не от усталости, а от того нехорошего предчувствия, которое возникло, едва он закрыл за собой дверь материнских покоев. Он оставил Селену одну. Слишком надолго. Слишком далеко. Он ворвался в свои покои, едва сдерживаясь, чтобы не распахнуть дверь спальни с грохотом. Но, войдя, замер. Кровать была пуста. Одеяло скомкано, подушка ещё хранила след её головы, но самой Селены не было. Мехмед почувствовал, как сердце проваливается куда-то в бездну. Холодный пот выступил на лбу. Он уже рванул к выходу, чтобы поднять охрану, обыскать дворец, перевернуть всё вверх дном, но в последний момент взгляд упал на дверь балкона. Она была приоткрыта, и сквозь щель тянуло ночной прохладой. И оттуда доносился тихий голос. Мехмед замер, прислушиваясь. Это был её голос. Она говорила, тихо, почти шёпотом, обращаясь к кому-то, кого здесь не было. Или к себе самой. Он медленно, стараясь не шуметь, подошёл к двери и осторожно выглянул. Она стояла на балконе, босая, в тонкой ночной рубашке, опираясь на перилы и глядя на луну. Её плечи вздрагивали, и он понял, она плачет.  И в этот момент, глядя на неё, залитую лунным светом, такую хрупкую и такую бесконечно дорогую, Мехмед понял, что готов на всё. Что этот ночной дворец, эти интриги, эта власть, всё это не имеет значения, если её не будет рядом. — Селена... — прошептал он, делая шаг вперёд, в ночь, к ней.

***

Сознание возвращалось медленно, тягуче, словно сквозь толщу воды. Селена открыла глаза и несколько мгновений просто смотрела в потолок, пытаясь понять, где находится и который сейчас час. Сквозь плотные шторы пробивался серебристый свет. Луна уже стояла высоко, значит, ночь перевалила за середину. Она попыталась сесть, и тотчас комната поплыла перед глазами. Голова кружилась, тело было ватным, а в висках стучала тупая, назойливая боль. Селена зажмурилась, пережидая дурноту, и медленно, фрагмент за фрагментом, память начала возвращать ей события прошлой ночи. Баня. Кипяток. Руки, толкающие её под воду. А потом — Мехмед. Его лицо, искажённое яростью. Его руки, выхватывающие её из ледяной тьмы. Она резко открыла глаза и огляделась. Это были не её скромные покои в гареме. Тяжёлые бархатные балдахины, резная мебель, запах сандала и старых книг, она в покоях шехзаде. Но где он сам? Селена прислушалась. В комнате стояла абсолютная тишина, нарушаемая лишь потрескиванием догорающих свечей. Мехмеда не было. Она снова попыталась встать, на этот раз осторожнее, опираясь рукой о край ложа. Медленно, очень медленно она приняла сидячее положение и замерла, переводя дыхание. И тут же ногу пронзило острой, жгучей болью. Ожог на бедре словно раскалялся изнутри, пульсируя в такт сердцебиению. Селена закусила губу, чтобы не застонать. К лицу прилил жар — отголоски лихорадки, не отпустившей до конца. Ей стало душно, невыносимо душно в этой комнате, пропахшей болезнью и закрытостью. Взгляд упал на высокую дверь, ведущую на балкон. Сквозь щели в ставнях пробивался тот самый серебристый свет, такой манящий, такой знакомый. Она не думала о последствиях. Не думала о том, что больна, что босая, что в одной тонкой ночнушке. Она просто встала, пошатнулась, ухватилась за спинку кровати, переждала головокружение и, прихрамывая, медленно побрела к выходу. Каждый шаг отдавался болью в бедре, но она упрямо шла вперёд, хватаясь за стены и мебель. Холодный каменный пол обжигал босые ступни, но это было даже приятно после духоты комнаты. Она толкнула дверь и вышла на балкон. Ночной воздух ударил в лицо, свежий, прохладный. Селена жадно вдохнула его, прикрыв глаза на мгновение. А когда открыла — замерла. Луна висела над дворцом огромная, полная, заливая всё вокруг холодным серебряным светом. Внизу раскинулся спящий Стамбул. Тёмные громады дворцов, тонкие минареты, тёмная гладь Босфора вдалеке, подёрнутая лунной дорожкой. Селена, хромая, подошла к резным каменным перилам и облокотилась на них, чувствуя, как слабость снова наваливается на плечи. Прохлада ночи облегчала жар, но не могла унять тупую, ноющую боль в душе. Она смотрела на луну, ту самую, что светила и над её далёкой родиной, над морем, над домом, которого больше нет. И тоска нахлынула внезапно, как волна, смывающая всё на своём пути. Как же она устала. Здесь, во дворце, она привыкла держаться. Привыкла быть сильной, полезной, незаметной. Она выучила их язык, их обычаи, научилась кланяться и молчать, когда хочется кричать. Её взяли к себе самые главные женщины империи, она лечила маленького шехзаде, она заслужила доверие, чего ещё желать рабыне? Но сейчас, ночью, одна, с этой ноющей болью в теле и пустотой в груди, она чувствовала себя просто маленькой девочкой, которую оторвали от всего, что она любила. Бабушка... ты говорила, что мои умения помогут мне выжить. Что ты будешь гордиться мной. Но гордиться нечем, бабушка. Меня чуть не убили. Я здесь никому не нужна по-настоящему. Я просто инструмент, удобный, полезный, но инструмент. Мысли текли сами собой, обжигая сильнее ожога. Я старалась. Я делала всё, как ты учила. Но я так устала быть сильной. Я так хочу домой. Туда, где пахнет морем и чабрецом, где ты пела мне свои песни, где не нужно бояться каждой тени... Она не плакала. По крайней мере, ей так казалось. Но по щекам текло что-то тёплое и солёное, и она даже не пыталась это вытирать. Боль в бедре пульсировала, отдаваясь в каждой клеточке тела, будто напоминая — ты здесь чужая, тебя хотели убить, ты слабая, ты не справляешься. Сколько она так простояла, глядя на луну и невидящим взором скользя по тёмной глади воды, она не знала. Может, минуту, может, час. Время перестало существовать. — Селена... Голос раздался так неожиданно, что она вздрогнула всем телом, резко обернулась и тут же зашипела от боли, нога отозвалась острым уколом. Лицо исказила мучительная гримаса, которую она не успела скрыть. В дверях балкона стоял Мехмед. В наспех надетом кафтане поверх рубашки, с растрёпанными волосами, с тёмными кругами под глазами. Видно, тоже не спал. Но взгляд его был встревоженным, даже испуганным. — Прости, я не хотел напугать, — тихо сказал он, делая шаг вперёд. — Увидел, что тебя нет в постели. Селена, превозмогая боль, попыталась склониться в поклоне, но тело не слушалось. Её качнуло, и она чуть не упала, успев схватиться за перила. Мехмед оказался рядом мгновенно. Его сильные руки подхватили её под локоть, удерживая от падения. — Только не смей кланяться, — в его голосе звучала мягкая, но твёрдая требовательность. — Сейчас не смей. Она отвернулась, быстро, украдкой смахивая слёзы с лица, надеясь, что он не заметит. Но, конечно, заметил. Мехмед видел всё. — Что ты здесь делаешь? — спросил он, и в его голосе слышалась искренняя тревога. — Ты больна, простудишься. — Подышать вышла, — ответила она первое, что пришло в голову, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Душно в комнате. Она не смотрела на него. Смотрела вниз, на тёмный сад, на серебристые дорожки, на игру теней. Только бы не видеть его лица. Только бы не разреветься при нём. Мехмед молчал долго. Потом шагнул ближе, встал рядом у перил, но смотрел не на ночной город, а на неё. — Я слышал, — тихо сказал он. — Не всё, но достаточно. Ты говорила вслух. Думала, что одна. Она замерла. Внутри всё оборвалось. — Я не хотел подслушивать, — продолжил он. — Я вернулся проверить тебя, а ты говорила о доме. О бабушке. О том, что устала быть сильной. Селена молчала. Что она могла сказать? Оправдываться? Лгать дальше? — Будь со мной честна, — попросил он. — Пожалуйста. Хотя бы сейчас. Она ничего не ответила. Просто продолжала смотреть вдаль, чувствуя, как новые слёзы наворачиваются на глаза, и как стыдно ей за эту слабость. Повисло молчание. Тяжёлое, наполненное невысказанными словами и болью. А потом она почувствовала его руку. Осторожно, очень осторожно он взял её за подбородок и медленно повернул к себе. — Посмотри на меня, — тихо попросил он. Она подняла глаза. В лунном свете её лицо казалось выточенным из мрамора, бледное, с мокрыми дорожками от слёз, с припухшими губами. Жалкая, слабая, раздавленная. Но он смотрел на неё так, словно видел самое прекрасное создание на земле. — Селена... — произнёс он задумчиво, почти про себя. — Луна. Твоё имя тебе идёт. Лунный свет словно создан для тебя. Она хотела отвести взгляд, но он не позволял, мягко удерживая её лицо. — Но знаешь, — продолжил он, и в его голосе появилась та особенная, тёплая нотка, которую она слышала только в их вечерние часы, — на нашем языке есть слово. Махпейкер. Луноликая. Он произнёс это медленно, словно пробуя имя на вкус. — Оно подходит тебе больше, чем Селена. Твоё лицо как луна. Тихая, светлая, прекрасная. Даже когда ты плачешь. Даже когда тебе больно. У Селены перехватило дух. Она смотрела на него широко раскрытыми глазами, не в силах вымолвить ни слова. Никто никогда не называл её так. Никто не смотрел на неё такими глазами. Мехмед взял её руки в свои, её холодные, дрожащие пальцы в свои тёплые, сильные ладони. — Отныне, — сказал он, и в его голосе прозвучала та властность, которая не терпела возражений, но сегодня она была мягкой, почти нежной, — твоё имя Махпейкер. Ты больше не просто служанка из гарема. Ты — та, кого я назвал. И это имя будет оберегать тебя. Она смотрела на него, и внутри что-то переворачивалось, таяло, отогревалось. Махпейкер, Луноликая. Он дал ей не просто новое имя. Он дал ей место в этом мире. — Я... — начала она, но голос сорвался. И тут она почувствовала холод. Резкий, пронизывающий, от которого её затрясло. Мехмед мгновенно среагировал. Он снял с себя тёплый кафтан, и бережно, заботливо накинул ей на плечи. Ткань хранила его тепло, пахла им. — Пойдём в комнату, — сказал он. — Ты замёрзла, а ожог нужно перевязать. Идти сможешь? Она попыталась шагнуть, но нога подкосилась. — Нет, — коротко сказал он и, не спрашивая больше, подхватил её на руки. Селена ахнула, инстинктивно обхватив его за шею, но он уже нёс её внутрь, осторожно, словно драгоценный сосуд. Уложил на постель, подоткнул одеяло, поправил подушки. — Лежи, — приказал мягко. — Я сейчас. Он отошёл к столику, где стояли приготовленные заранее мази, бинты, вода. Вернулся с подносом, сел рядом на край кровати и, не спрашивая разрешения, откинул край одеяла, обнажая забинтованное бедро. Селена наблюдала за ним, пока он разматывал старую повязку. Ни одного лишнего, резкого движения. Он словно знал, как и что нужно делать, где надавить, где ослабить. Она невольно усмехнулась про себя. Мехмед поднял взгляд, заметил эту тень улыбки. — Что? — спросил он, продолжая обрабатывать рану. — Ничего, — покачала головой она, но потом добавила тихо: — Просто вы всё запомнили. Когда я лечила вас, вы смотрели и запоминали. Теперь ваши движения такие же, как у меня. Он чуть заметно улыбнулся, не отрываясь от работы. — Ты хороший учитель, Махпейкер. Она вздрогнула, услышав это имя снова. Оно всё ещё звучало непривычно, но в его устах как музыка. Он закончил перевязку с той самой ювелирной точностью, которую она отметила. Завязал узелок, поправил края бинта, укрыл её одеялом. — Готово, — сказал он, откладывая инструменты. Селена молчала, но в её глазах был новый свет. Тот самый, который не зажжёшь приказом или лестью. Только настоящим, глубоким чувством. — Махпейкер? — переспросила она тихо. Мехмед посмотрел на неё. В полумраке комнаты, при свете догорающих свечей, она действительно казалась сотканной из лунного света. — Да, — ответил он просто. Он сел рядом на край постели, взял её руку в свою, поднёс к губам и поцеловал тыльную сторону ладони. Медленно, бережно, словно принося клятву. — Спи, Махпейкер, — сказал он, и в его голосе была такая бездна нежности, что у неё снова защипало в глазах. — Я рядом. Она смотрела на него, на его усталое, но такое дорогое лицо, на его руки, сжимающие её пальцы, и чувствовала, как внутри разливается тепло. Боль не ушла, страх не исчез, тоска по дому никуда не делась. Но теперь рядом был тот, кто назвал её по имени. По-настоящему. По-новому. Тот, кто обещал быть рядом. И этого было достаточно, чтобы закрыть глаза и провалиться в сон, глубокий, спокойный, без кошмаров. За окнами Топкапы всё так же светила луна, заливая серебром спящий город, но теперь у неё было новое имя, и оно звучало как обещание. Махпейкер. Луноликая.