Луна Шехзаде

Сознание возвращалось медленно, сквозь пелену сна. Первым ощущением было тепло, такое редкое и драгоценное в этой каменной клетке. Вторым — боль. Тупая, ноющая, пульсирующая в бедре, напоминание о пережитом ужасе. Но сегодня она была слабее, словно отступила под натиском целебных мазей и молодого организма. Селена открыла глаза. Она лежала в покоях Мехмеда. Повернула голову и замерла. Рядом с ней, на той же широкой кровати, спал он. Мехмед. Сейчас он был просто мужчиной, уставшим, беззащитным во сне. Тёмные волосы разметались по подушке, длинные ресницы отбрасывали тени на смуглые щёки, дыхание было ровным и глубоким. Сердце Селены пропустило удар, а потом забилось чаще. Она не должна была здесь находиться. Она знала это. Но сейчас, в этот ранний час, когда дворец ещё спал, а первые лучи солнца только начинали золотить край тяжёлой портьеры, она позволила себе роскошь просто смотреть на него. Красивый, подумала она просто, без всякой вычурности. Какой же он красивый. Она осторожно, затаив дыхание, протянула руку и кончиками пальцев коснулась его волос. Прядь была мягкой, шелковистой. Она убрала её с его лба, и это движение, такое простое и интимное, показалось ей почти святотатством. Глаза Мехмеда открылись мгновенно, он проснулся так же быстро, как просыпаются все, кто с детства живёт в мире, где опасность может подстерегать за каждым углом. Но вместо тревоги в его взгляде почти сразу вспыхнуло узнавание, а за ним — тёплая, сонная улыбка. — Доброе утро, — хрипловато со сна произнёс он. Селена дёрнулась, испуганно отдёргивая руку, и попыталась присесть на кровати. Движение вышло резким, и боль в бедре тут же отозвалась острым уколом. Она зашипела сквозь зубы, закусывая губу. — Тише, тише! — Мехмед мгновенно сел, его руки бережно, но настойчиво остановили её. — Не делай резких движений. Рана только начала затягиваться, нельзя её тревожить. — Прости, я не хотела тебя будить, — выдохнула она, виновато глядя на него. — Перестань, — он взял её руку и поднёс к губам, целуя пальцы. — Ты разбудила меня, и это прекрасно. Меня сегодня ждут дела, а так я хотя бы увидел твоё лицо первым делом, Махпейкер, — произнёс он, глядя ей в глаза, и от звука этого имени, такого нового и такого родного в его устах, у неё перехватило дыхание. — Как ты себя чувствуешь? — Лучше, — ответила она. — Лихорадка прошла. Только слабость и... — она повела плечом, — нога ещё болит. — Дай посмотрю. Он откинул край одеяла, обнажая забинтованное бедро. Селена наблюдала за ним, и на губах её сама собой появилась лёгкая улыбка. — У тебя получается всё лучше и лучше. Мехмед усмехнулся, не отрываясь от работы. — Ты была хорошей учительницей. Я просто старательный ученик. Рана под повязкой выглядела лучше. Краснота спала, волдыри подсохли, края начали стягиваться. Мехмед одобрительно хмыкнул, смазал её свежей мазью и принялся накладывать чистую повязку. — Рана заживает хорошо, — сказал он. — Но беречь всё равно нужно. Никаких резких движений, никакой лишней нагрузки. — Я помню, — кивнула она. — Ты уже говорил. — И ещё скажу, — он закрепил повязку и поднял на неё взгляд. — Чем ты сегодня займёшься? — Мне нужно вернуться к обязанностям, — ответила она. — Джихангир совсем меня потерял. Он, наверное, волнуется. И Хюррем Султан, я должна ей всё объяснить. Мехмед кивнул, хотя в глазах его мелькнула тень беспокойства. — Я понимаю. Но будь осторожна. Рана ещё не зажила полностью. Если почувствуешь себя плохо или что-то пойдёт не так, сразу ко мне. Или к Ильясу. Я предупрежу его, чтобы он присматривал за тобой. — Всё будет хорошо, — мягко сказала она, касаясь его руки. — Я сумею о себе позаботиться. Не в первый раз. Он перехватил её ладонь, сжал в своих пальцах. — Ты теперь не одна, Махпейкер. Запомни это. Она смотрела на него и чувствовала, как внутри разливается тепло. Не то, от лихорадки, а другое, глубокое, спокойное, дающее силы. — Я запомню, — тихо ответила она. — И ещё, — он помедлил, словно раздумывая, стоит ли говорить. — Приходи вечером. Мне нужно будет сменить повязку и просто знать, что ты в порядке. Она улыбнулась. — Приду. Она поднялась, осторожно ступая на здоровую ногу. Мехмед тоже встал, протянул ей лёгкий шерстяной платок, прикрыть плечи, утро во дворце было прохладным. Она приняла его с благодарностью, и на мгновение их пальцы снова соприкоснулись. — До вечера, — сказал он. — До вечера, — ответила она и выскользнула за дверь. Путь от покоев Мехмеда до гарема был недолгим, но каждое движение давалось с трудом. Нога болела, слабость ещё не прошла, и Селена то и дело останавливалась, прислоняясь к стене, чтобы перевести дыхание. Но она упрямо шла вперёд, там её ждал Джихангир, который, наверное, уже заждался. Гарем только просыпался. Где-то вдалеке слышались голоса служанок, звон посуды, тихий смех. Селена старалась двигаться незаметно, держась теней, чтобы не привлекать внимания. Но удача была не на её стороне. — Селена! Она вздрогнула и обернулась. Со спины на неё налетела Элени, и прежде чем Селена успела что-то сказать, подруга крепко обняла её, прижимая к себе. — Элени, тише... — зашипела Селена непроизвольно, потому что объятия отозвались болью в ушибленных местах. Но Элени не слушала. Она тискала её, гладила по голове, по спине, и щебетала без умолку : — Живая! Живая! Ой, я так боялась! Я слышала что на тебя напали, что ты чуть не утонула, я ночь не спала, всё молилась! Ты как? Что с тобой? Где ты была? Почему не приходила? Тебя не было в покоях! Я обыскалась! Махпейкер, наконец, высвободилась из объятий, но руку подруги не отпустила. — Элени, милая, остановись, — сказала она тихо. — Со мной всё хорошо. Правда. Я всё расскажу, но не сейчас. Мне срочно нужно к Джихангиру. Он ждёт. Элени на мгновение замерла, всматриваясь в лицо подруги. Потом кивнула, но погрозила пальцем: — Ладно. Но ты обещай, что придёшь и всё мне расскажешь! Всё-всё! Я умру от любопытства! Махпейкер невольно улыбнулась. — Обещаю. Сегодня вечером или завтра утром. Я приду. — Смотри, я запомнила! — Элени чмокнула её в щёку и, оглянувшись по сторонам, шепнула: — Будь осторожна. Здесь про тебя уже такое шепчут, злые языки не дремлют. — Знаю, — кивнула Селена. — Спасибо тебе. Они разошлись, и Махпейкер, прихрамывая, продолжила путь. Внутри неё теплилась благодарность к этой верной, простодушной девушке, которая оставалась единственным настоящим другом в этом чужом мире.

***

Покои Хюррем Султан встретили её тишиной. Сама Валиде, видимо, ещё не вернулась с утренних церемоний, и это было хорошо, давало время подготовиться к разговору. Селена прошла в комнатку Джихангира и замерла на пороге, не веря своим глазам. На полу, на мягком ковре, сидела Михримах. Рядом с ней, устроившись в ворохе подушек, Джихангир с увлечением строил башню из деревянных кубиков. Михримах помогала ему, и на её лице не было обычной сдержанности принцессы, только тёплая, сестринская улыбка. Первым Селену заметил Джихангир. Он поднял голову, увидел её, и башня была забыта. — Селена! — закричал он, вскакивая и бросаясь к ней. Махпейкер присела, раскрывая объятия, и мальчик влетел в них, обвивая её шею тонкими ручками. Она прижала его к себе, чувствуя, как у самого горла встаёт комок. — Тише, тише, мой маленький шехзаде, — шептала она, гладя его по голове. — Я здесь, я пришла. — Ты ушла и не возвращалась! — голос Джихангира дрожал от обиды и радости одновременно. — Мне сказали, что ты заболела, но я не верил! Ты же не могла заболеть, ты же лечишь всех! — Я немного приболела, — мягко сказала Махпейкер, отстраняясь, чтобы заглянуть ему в глаза. — Но уже почти здорова. И очень скучала по тебе. Михримах подошла к ним, и когда Джихангир на мгновение отвлёкся на игрушку, обняла Махпейкер. — С тобой правда всё хорошо? — тихо спросила она, и в её глазах читалась искренняя тревога. — Мехмед нам рассказал... Это было ужасно. — Уже лучше, — так же тихо ответила Махпейкер, кивнув на Джихангира. — Потом расскажу, не здесь. Михримах понимающе кивнула и отошла. Джихангир потянул девушку за руку к ковру, усаживая рядом. — Ты теперь будешь играть со мной? Ты надолго? Ты не уйдёшь опять? — Я побуду с тобой столько, сколько смогу, — пообещала она, усаживаясь поудобнее, стараясь не тревожить больную ногу. — А чтобы ты не волновался, я расскажу тебе, где я была. — Где? — глаза мальчика загорелись любопытством. — В волшебном саду, — начала Селена, входя в привычную роль сказочницы. — Там, где растут цветы, которые цветут только раз в сто лет. И когда они расцветают, они издают такой аромат, что все, кто его вдыхает, становятся немного волшебниками. — И ты вдыхала? — затаил дыхание Джихангир. — Конечно. Поэтому теперь я умею лечить ещё быстрее. И ещё я принесла оттуда кое-что... — Что, Селена? — с интересом спросил любознательный шехзаде. — Я больше не Селена. — с немым изумлением сказала девушка, будто даже самой себе. — Почему же? — Потому что в волшебном саду всё меняется, — серьёзно сказала она. — И я тоже там немного изменилась. Теперь меня зовут Махпейкер. — Мах-пей-кер, — по слогам повторил Джихангир, и его лицо осветилось улыбкой. — Красиво! А что это значит? — Луноликая, — подсказала Михримах, которая слушала этот разговор с улыбкой. — Потому что Селена... то есть Махпейкер, похожа на луну. — Правда похожа! — восхищённо сказал Джихангир. — У неё лицо светится, как луна! Селена рассмеялась, впервые за много дней. — Спасибо, маленький шехзаде. Ты умеешь делать комплименты. Михримах присела рядом, и теперь они сидели втроём — принцесса, наложница и маленький шехзаде, окружённые мягким утренним светом. — Матушка придёт к обеду, — сказала Михримах, понижая голос. — Тебе обязательно нужно будет с ней поговорить. Она хотела видеть тебя. — Я знаю, — кивнула Селена. — Мехмед сказал. — Мехмед... — Михримах многозначительно посмотрела на неё. — Он, кажется, совсем без ума от тебя. Я никогда не видела его таким. Селена опустила глаза, не зная, что ответить. — Я рада за вас, — тихо добавила Михримах. — Правда. Ты делаешь его счастливым. А он заслуживает счастья. Джихангир, не понимая взрослых разговоров, уже притащил новую игрушку, деревянную лошадку на колёсиках. — Смотри, Махпейкер! Это мне Мехмед подарил! Давай играть! — Давай, — улыбнулась она, беря лошадку в руки. И следующие часы пролетели незаметно. Они катали лошадку, строили башни, рассказывали сказки. Михримах помогала, и даже её царственная сдержанность таяла в обществе брата и его любимой целительницы. Здесь, в этой маленькой комнатке, не было места интригам и борьбе за власть. Было только тепло, то самое, редкое и драгоценное, что так редко встречается в стенах Топкапы. Солнце поднималось всё выше, заливая комнату золотым светом. Джихангир увлёкся рисованием, и Михримах помогала ему смешивать краски. Селена сидела чуть поодаль, наблюдая за ними, и впервые за долгое время чувствовала что-то похожее на покой.

***

Солнце перевалило за полдень, когда Махпейкер, сменив простую ночную рубашку на платье, вернулась в покои Хюррем. Джихангира они с Михримах уложили спать. Мальчик набегался за утро и уснул почти мгновенно, сжимая в руке деревянную лошадку. Михримах осталась ждать мать вместе с Махпейкер, и теперь две девушки сидели в тишине, прислушиваясь к шагам за дверью. — Не волнуйся, — тихо сказала Михримах, заметив, как Махпейкер теребит край платка. — Матушка справедлива. Она выслушает и поймёт. — Я не волнуюсь, — улыбнулась Махпейкер, хотя внутри всё слегка трепетало. Разговор с Хюррем всегда был испытанием, даже когда Валиде была в хорошем расположении духа. За дверью послышались шаги, а затем знакомый, чуть гнусавый голос Сюмбюля-аги: — Дорогу! Хасеки Хюррем Султан Хазрет Лери! Девушки мгновенно встали, склонив головы в почтительном поклоне. Дверь распахнулась, и в комнату вошла Хюррем. Она была в дневном платье из тёмно-вишнёвого атласа, расшитом золотыми нитями, и даже после утренних хлопот выглядела безупречно, ни единой морщинки, ни тени усталости на прекрасном лице. — Встаньте, — милостиво разрешила она, снимая верхние украшения и передавая их служанке. Её взгляд остановился на Махпейкер, и на губах появилась лёгкая, одобрительная улыбка. — А ты уже на ногах? Я думала, ты ещё будешь отлёживаться после всего. — Я чувствую себя лучше, госпожа, — ответила Махпейкер, поднимая голову. — Благодаря заботе шехзаде Мехмеда. — Благодаря заботе, значит, — Хюррем усмехнулась, но в усмешке не было насмешки, скорее материнское понимание. — Ну что ж, раз ты уже здесь, составишь нам с Михримах компанию за обедом. Заодно и расскажешь всё, что случилось. Сюмбюль, распорядись накрыть стол. — Слушаюсь, госпожа, — поклонился евнух и бесшумно исчез. Пока накрывали стол, Хюррем удалилась за ширму, чтобы переодеться в домашнее платье. Михримах и Махпейкер остались вдвоём, переглядываясь. — Видишь? — шепнула Михримах. — Она уже не как с служанкой говорит. Это хороший знак. Махпейкер кивнула, но в душе всё равно трепетала. Слишком многое зависело от этого разговора. Стол накрыли быстро — лёгкие закуски, фрукты, тонкий фарфор и серебро. Хюррем вышла из-за ширмы в свободном шёлковом халате, распустив волосы и села во главе стола, жестом приглашая девушек занять места по бокам. — Ну, рассказывай, — начала Хюррем, отпивая шербет. — Селена. Махпейкер открыла рот, чтобы ответить, но Михримах мягко перебила мать: — Матушка, её теперь зовут Махпейкер. Мехмед так решил. Хюррем замерла с чашей в руках, удивлённо приподняла бровь. — Махпейкер? Луноликая? — Она перевела взгляд на Селену, изучающе, но без враждебности. — Хм. С Мехмедом такое впервые. — Я не просила об этом, госпожа, — тихо сказала Махпейкер. — Это случилось само собой. Той ночью, после бани, я стояла на балконе, смотрела на луну. Он подошёл и сказал, что это имя мне подходит. — Что ж, — сказала она наконец. — Значит, Махпейкер. Пусть так. Мехмед знает, что делает. А теперь рассказывай, что произошло в бане. Всё, каждую деталь. Махпейкер глубоко вздохнула и начала рассказ. Говорила стараясь не упустить ни одной подробности, как пришли служанки с приказом от Михримах, как она заподозрила неладное, но пошла, как девушки напали на неё, как выплеснули кипяток, как пытались утопить. — Я предупреждала вас, госпожа, — закончила она, глядя Хюррем прямо в глаза. — О том, что Фирузе исчезает по ночам, что она нервничает, что боится. А после того, как я прижала её разговором, она испугалась ещё сильнее. И тогда случилось это. — Ты предупреждала, — задумчиво повторила Хюррем. — Да, я помню. Но тогда я думала... неважно. Важно, что теперь у нас есть живое доказательство того, что Фирузе не просто служанка. Она чья-то пешка. — Но чья? — подхватила Михримах. — У простой наложницы не может быть таких связей, чтобы организовать покушение. И такая ненависть, это не ревность, это что-то большее. — Значит, за ней кто-то стоит, — жёстко сказала Хюррем. — Кто-то, у кого есть власть и ресурсы, чтобы подкупить служанок, организовать нападение и заметать следы. И этот кто-то очень хочет убрать Махпейкер. — Или вас, госпожа, — тихо добавила Махпейкер. — Ведь я ваша служанка. Удар по мне — это удар по вам. Хюррем посмотрела на неё с новым интересом. — Ты быстро учишься. Да, это так. Поэтому сегодня вечером мы узнаем, кто стоит за Фирузе. Ты придёшь ко мне, и мы устроим маленькое представление. — Она испугается, — уверенно сказала Махпейкер. — Я видела этот страх в её глазах. Она боится, что я раскрою её тайну. — Вот и отлично. Страх — лучший союзник в разоблачении. — Хюррем отпила ещё шербета и добавила уже мягче: — А теперь ешь. Тебе силы нужны. Обед прошёл в почти семейной атмосфере. Михримах рассказывала о Джихангире, о том, как он скучал по Махпейкер, как ждал её. Хюррем слушала, изредка вставляя замечания, и Махпейкер впервые почувствовала себя не служанкой, а почти равной. Почти. Когда трапеза закончилась, Хюррем отпустила её до вечера. — Иди, отдохни. И будь осторожна. В гареме сейчас, наверное, только и разговоров что о тебе. Не давай им повода для сплетен. — Слушаюсь, госпожа, — поклонилась Махпейкер и вышла.

***

Гарем, как огромный улей, гудел слухами, и Махпейкер была сейчас главной темой. Едва она переступила порог общего зала, как услышала знакомый ядовитый голос: — О, глядите-ка! Наша луноликая собственной персоной! А мы уж думали, ты насовсем к себе на луну отправилась! Зехра стояла в кругу нескольких наложниц, поигрывая прядью волос. Рядом с ней, как всегда, маячила Дилара, готовая в любой момент поддакнуть. Махпейкер остановилась, внутренне собираясь. Боль в ноге напомнила о себе, но она не подала виду. — Как видишь, я здесь, — спокойно ответила она. — И, кажется, не одна ты рада моему возвращению. — Рады? — фыркнула Дилара. — Мы просто гадали, когда же наша незаменимая целительница переедет в покои шехзаде. А то ходят слухи, что ты у него ночуешь, а фавориткой так и не стала. Странно, правда? Видно, служба твоя не так уж плодотворна, если дальше няньки для маленького шехзаде не продвинулась. Несколько девушек хихикнули. Махпейкер почувствовала, как в груди закипает гнев, но сдержалась. — Моя служба, — сказала она, глядя прямо на Дилару, — приносит пользу тем, кто в ней нуждается. А вот ваша служба, насколько я знаю, тоже не слишком плодотворна. Вы обе, кажется, прислуживали в покоях шехзаде, но почему-то до сих пор здесь, а не на его подушках. Странно, правда? — Селена! — Элени вынырнула откуда-то из толпы, схватила подругу за руку и потащила прочь. — Пойдём, пойдём, нам нужно поговорить! Она увлекла Махпейкер в дальний угол, подальше от змеиного шипения. — Ох, ну ты им и выдала! — выдохнула Элени, но тут же нахмурилась. — Только осторожнее, они теперь злее будут. — Я знаю, — вздохнула Махпейкер. — Но не могу же я молча сносить их колкости. — Не можешь, — согласилась Элени. — А теперь рассказывай! Что случилось в бане? Махпейкер коротко, но ёмко пересказала события той ночи — покушение, кипяток, воду, спасение. Элени слушала, и с каждым словом её лицо становилось всё бледнее. — Селена, это ужасно! — выдохнула она, хватая подругу за руки. — Ты могла погибнуть! — Не погибла, — мягко сказала Махпейкер. — И меня теперь зовут иначе. Элени замерла. — Что значит иначе? — Махпейкер, — произнесла девушка, и на губах её появилась лёгкая улыбка. — Мехмед так назвал. В ту ночь, на балконе. Сказал, что это имя мне подходит. — Махпейкер... Луноликая... Ой, как красиво! И правда тебе подходит! Ты же всегда как луна, тихая, светлая... — Эй, луноликая! — раздалось с другой стороны комнаты. Несколько девушек, подслушавших разговор, переглядывались и хихикали. — Шехзаде, значит, имена раздаёт? А чего это ты тогда до сих пор в гареме, а не в его покоях? Или лунный свет слишком слаб, чтоб фавориткой стать? Махпейкер повернулась к ним. Внутри клокотала ярость, но она снова сдержалась. — Имя, данное шехзаде, — сказала она спокойно и громко, чтобы все слышали, — не повод для ваших насмешек. Если вам так интересно, спросите у него сами. Или у его матери. Уверена, Хюррем Султан с удовольствием обсудит с вами, почему одни получают имена, а другие только зависть. Девушки притихли. Упоминание Валиде подействовало отрезвляюще. — Махпейкер! — раздался вдруг знакомый голос, и в комнату вошёл Сюмбюль-ага. Он, видимо, услышал конец разговора, потому что взгляд его был суров. — Что здесь за шум? — Да вот, Сюмбюль-ага, — подала голос Зехра, — девушки интересуются, почему нашей луноликой шехзаде имена дарит, а она всё ещё в гареме прохлаждается. Сюмбюль перевёл тяжёлый взгляд на Зехру, и та поёжилась. — Вы, — сказал он медленно, с нажимом, — будете обсуждать решения шехзаде? Вы, наложницы, которые и сотой доли его внимания не видели? Запомните раз и навсегда, у неё теперь имя Махпейкер. И не вам, безродным, его обсуждать. А если я ещё раз услышу подобное — пойдёте стирать бельё на кухню. Девушки притихли, опустив головы. Сюмбюль удовлетворённо кивнул и, бросив на Махпейкер короткий взгляд, удалился так же внезапно, как и появился. Элени выдохнула. — Уф, ну и защитник у тебя! — шепнула она. — Сюмбюль-ага просто так на чью сторону не встанет. Значит, Хюррем Султан за тебя. Махпейкер благодарно улыбнулась. — Похоже на то. Но всё равно, грустно мне оставлять тебя здесь одну, в этом змеином логове. — Э, не переживай, — махнула рукой Элени. — Я тут не одна. С некоторыми девушками мы ладим. Вон, с Айше иногда секретничаем, с Фатьмой, да и не все же такие, как эти две. Ты главное себя береги. Махпейкер посмотрела на подругу, и в голову пришла неожиданная мысль. — Слушай, — сказала она тихо, — ты же умная, добрая, работящая. Такие люди всегда нужны. Надо бы тебя куда повыше пропихнуть, во служение к кому-нибудь из важных. Ты заслуживаешь большего, чем просто стирка и уборка. Элени удивилась. — Я? Ну, была бы не против, конечно... Но как? — Я поговорю с Михримах, — решительно сказала Махпейкер. — Или с самой Хюррем. Ты мне много раз помогала, ты верная. Такие люди на вес золота. — Ой, Селе... Махпейкер, — поправилась Элени, — если бы... если бы ты смогла... я бы век благодарна была. — Посмотрим, — улыбнулась Махпейкер. — Но обещать пока ничего не могу. Сама знаешь, как тут всё непросто. — Знаю, — кивнула Элени. — Но спасибо уже за то, что думаешь обо мне. До самого вечера Махпейкер провела в гареме. Она помогала Элени с делами, разговаривала с ней, изредка ловя на себе завистливые или любопытные взгляды других девушек. Но теперь она держалась увереннее. Имя, данное Мехмедом, и защита Сюмбюля давали ей невидимую, но ощутимую броню. Когда солнце начало клониться к закату, она попрощалась с подругой. — Мне пора к госпоже. Вечером важный разговор. — Удачи тебе, — шепнула Элени. — И будь осторожна. — Знаю, — ответила Махпейкер. — Но теперь я тоже не беззащитна.

***

Покои Хюррем Султан встретили Махпейкер полумраком и тишиной. Дневной свет уже угас, и только несколько свечей в тяжёлых канделябрах разгоняли тьму, отбрасывая трепетные тени на стены. На низком диване, облокотившись на расшитые подушки, сидела сама Хюррем. Красное платье, в которое она была облачена, горело в свете свечей, как живое пламя. Глубокий, насыщенный цвет — цвет вина, цвет страсти, цвет мести. Махпейкер вдруг отчётливо поняла,  этот цвет выбран не случайно. Хюррем готовилась к бою, и её наряд был её знаменем. — Проходи, дитя моё, — голос Хюррем прозвучал мягко, почти ласково, но в этой мягкости чувствовалась сталь. — Садись рядом. Махпейкер поклонилась, стараясь не хромать слишком заметно, и осторожно опустилась на диван рядом с госпожой. Красный шёлк платья Хюррем касался её руки, и от этого прикосновения по коже побежали мурашки. — Как ты себя чувствуешь? — спросила Хюррем, поворачиваясь к ней. — Рана беспокоит? — Всё хорошо, госпожа, лихорадка прошла. Но боль так просто не уходит. Она напоминает. Хюррем кивнула, и на мгновение её лицо стало жёстче, словно она вспомнила что-то своё. — Боль — хороший учитель, — тихо сказала она. — Она не даёт забыть, кто твой враг. И сегодня, клянусь тебе, этот враг заплатит за каждую твою слезу, за каждый миг страха. Махпейкер подняла на неё глаза. — Что вы задумали, госпожа? — Сейчас сама всё увидишь, — Хюррем загадочно улыбнулась и откинулась на подушки, принимая расслабленную, царственную позу. — Твоя задача — просто сидеть рядом и смотреть. И молчать. Что бы ни произошло, что бы ты ни услышала, ни слова. Доверься мне. — Я доверяю. Тишина повисла между ними, наполненная ожиданием. Махпейкер слышала, как стучит её собственное сердце, и казалось, что этот стук разносится по всей комнате. Свечи тихо потрескивали, роняя капли воска на серебряные подносы. А потом за дверью послышались шаги. — Хасеки Хюррем Султан, — раздался голос Сюмбюля-аги, но на этот раз в нём не было обычной торжественности. Только сухое, официальное объявление. — Фирузе-хатун. Дверь распахнулась, и в покои вошла Фирузе. Сюмбюль, пропустив её, бесшумно закрыл дверь и остался снаружи, теперь в комнате были только трое. Махпейкер смотрела на неё и видела всё. Каждую деталь, каждое движение. Фирузе была бледна, как полотно. Её взгляд заметался по комнате, выхватывая из полумрака знакомые очертания, и когда он остановился на Махпейкер, сидящей рядом с Хюррем, девушка вздрогнула всем телом. Её передёрнуло, словно от удара, и на мгновение она вся затряслась, как осиновый лист на ветру. Но лишь на мгновение. Фирузе взяла себя в руки. Махпейкер видела, как она заставила себя выпрямиться, как усилием воли вернула лицу спокойное выражение. Но страх уже выдал себя. Он плескался на дне её глаз, даже когда она опустилась в глубокий поклон. — Подойди, Фирузе, — голос Хюррем был ласковым, почти мурлыкающим. — Не стой в дверях, как чужая. Фирузе сделала несколько шагов вперёд. Хюррем плавно поднялась с дивана, и Махпейкер, следуя примеру госпожи, тоже встала. Теперь они стояли рядом — Валиде и её служанка, госпожа и та, кого она взяла под свою защиту. Фирузе замерла напротив них, и Махпейкер видела, как её взгляд то и дело соскальзывает на неё, как она не может смотреть прямо, как её пальцы нервно теребят край платья. — Я позвала тебя, Фирузе, чтобы поговорить, — начала Хюррем, и её голос звучал так мирно, так доброжелательно, что Махпейкер невольно восхитилась этим актёрским мастерством. — Ты служишь мне уже долго. Ты помогала с Джихангиром, ты всегда была рядом, когда нужна помощь. Я ценю это. Фирузе опустила голову, изображая смущение, но Махпейкер видела, как напряглась её спина. — Ты скромна, — продолжала Хюррем, делая шаг ближе к ней. — Ты не требуешь наград, не просишь повышения. Это редкое качество в нашем гареме, где каждая готова перегрызть глотку за лишний взгляд Повелителя. При этих словах Фирузе вздрогнула снова, но быстро взяла себя в руки. — Я делаю лишь то, что велит долг, госпожа, — тихо сказала она. — Вот именно поэтому, — Хюррем повысила голос, придавая ему торжественность, — я решила сделать тебе подарок. Лично от меня. В знак благодарности за твою преданность. Махпейкер почувствовала, как внутри всё сжалось. Её рука, спрятанная в складках платья, непроизвольно сжалась в кулак. Она не понимала, что задумала Хюррем, и это непонимание рождало тревогу. Фирузе подняла голову, и в её глазах мелькнула надежда, смешанная с недоумением. — Подарок, госпожа? — Да, — Хюррем улыбнулась своей знаменитой, ослепительной улыбкой. — Сегодня же ты соберёшься и отправишься в покои моего сына, шехзаде Мехмеда. Проведёшь с ним ночь. Ты заслужила повышение, Фирузе. Ты станешь его наложницей. У Махпейкер перехватило дыхание. Мир на мгновение покачнулся перед глазами. Она смотрела на Хюррем и не верила тому, что слышит. Как? Зачем? После всего, что было? После того, что эта женщина сделала со мной? Она почувствовала, как кровь отливает от лица, как сердце пропускает удар, а потом начинает биться с бешеной скоростью. Ей захотелось закричать, броситься на колени, умолять, но она заставила себя стоять неподвижно, заставила лицо оставаться спокойным. И в этот момент Хюррем, будто краем глаза заметив её реакцию, чуть заметно, одними уголками губ, улыбнулась. Удовлетворённо. Довольно. Махпейкер вдруг всё поняла. Это проверка. Для неё. И для меня. Она смотрит, как я отреагирую. Она глубоко вздохнула, разжимая кулак, и заставила своё лицо принять выражение спокойного, безучастного наблюдения. Руки её больше не дрожали. Она смотрела на Фирузе и ждала. Фирузе же, казалось, потеряла дар речи. Она стояла, открывая и закрывая рот, и её лицо меняло цвета — от бледного к серому, от серого к зеленоватому. Она переводила взгляд с Хюррем на Махпейкер и обратно, и в этом взгляде плескался настоящий, животный ужас. — Я... госпожа... я не могу, — выдохнула она наконец. — Не можешь? — Хюррем приподняла идеальную бровь. — Почему же? Ты не хочешь служить моему сыну? — Я не могу, госпожа! Это невозможно! — Невозможно? — Хюррем сделала ещё один шаг к ней, и теперь они стояли почти вплотную. — Объясни мне, Фирузе. Почему ты не можешь провести ночь с моим сыном? Или, может быть, ты уже кому-то принадлежишь? Тишина повисла в комнате, готовая лопнуть от напряжения. Махпейкер смотрела на Фирузе и видела, как та ломается. Как её самообладание трещит по швам, как страх выплёскивается наружу. И тут её осенило. Она принадлежит Повелителю. Она та самая наложница, которую Сулейман прячет от Хюррем. Та, из-за которой Валиде потеряла покой. Мысль вспыхнула в голове, яркая и неожиданная, и в тот же миг Фирузе рухнула на колени. — Госпожа, простите! Я не могу пойти к шехзаде Мехмеду, потому что я принадлежу Повелителю! Я — наложница султана Сулеймана! Слова упали в тишину, как камни в глубокий колодец.