Луна Шехзаде

Дворец Хатидже Султан располагался в окружении вековых платанов и кипарисов, чьи тени ложились на мраморные дорожки густым узором. Здесь было тихо.  Не слышалось вечного шума Топкапы, не мелькали слуги с подносами, не перешёптывались наложницы. Тишина казалась почти зловещей. Шах Султан, чья карета остановилась у главного входа, окинула взглядом знакомые стены. Она бывала здесь много раз, но сегодня воздух казался тяжелее, пропитанный чем-то, что она не могла определить. Может быть, тревогой. А может, тем особым запахом поражения, который всегда витает там, где живут проигравшие. — Госпожа, — служанка помогла ей выйти, поправляя тяжёлые складки дорожного платья. — Хатидже-султан ожидает вас в гостиной. Шах кивнула и жестом подозвала дочь. Эсмахан, которая всё это время молча смотрела в окно кареты, вскоре подошла. Она была умна не по годам и чувствовала, что этот визит не просто семейный. — Держись рядом, — тихо сказала Шах. — И смотри в оба. Здесь тебе может пригодиться всё, что увидишь. Эсмахан кивнула, и они вошли. Внутренние покои Хатидже Султан были убраны с той особой, почти болезненной тщательностью, которая свойственна людям, пытающимся доказать себе и другим, что их жизнь по-прежнему полна блеска. Тяжёлые шёлковые ткани, массивное серебро, хрусталь, отражающий свет свечей, всё это создавало иллюзию достатка и власти. Но Шах, привыкшая видеть истинную цену вещей, заметила, что ковры уже поистёрлись, а на позолоте подсвечников появилась патина, которую не скрыть никакой чисткой. Хатидже ждала их в кресле у окна. На ней было платье из тёмно-зелёного бархата, расшитое жемчугом, и драгоценности, которые она, казалось, надела все разом, словно боялась, что их ценность не заметят. Увидев сестру, она поднялась, и на её лице появилась улыбка, тёплая, но какая-то слишком поспешная, словно она репетировала её перед зеркалом. — Шах! — воскликнула Хатидже, протягивая руки. — Наконец-то! Я так ждала тебя. — Сестра, — Шах ответила на объятие, коснулась губами её щеки, и в этом жесте было ровно столько тепла, сколько требовал этикет. — Ты выглядишь... хорошо. Дворец твой, как всегда, прекрасен. — Ах, что мой дворец, — отмахнулась Хатидже, но в её голосе послышалась довольная нотка. — Ты лучше расскажи, как доехала. Не устала с дороги? — Дорога была сносной, — Шах отступила на шаг, пропуская вперёд дочь. — Но это не главное. Позволь представить тебе Эсмахан. Эсмахан сделала шаг вперёд и опустилась в глубоком, изящном поклоне. — Здравствуйте, тётушка, я так рада наконец увидеть вас. Матушка много рассказывала о вашей красоте и мудрости. — Какая красавица, — выдохнула Хатидже, касаясь щеки племянницы. — Вылитая наша матушка в молодости. Иди же, иди, сядь, отдохни с дороги. Повисла неловкая пауза. Шах сделала знак служанке, и та подала шербет. Эсмахан взяла чашу, но пить не стала, только смотрела на мать, ожидая, что будет дальше. — Дитя моё, — Хатидже повернулась к ней, и её голос стал мягче. — Ты, должно быть, устала с дороги. Отдохни, я приготовила тебе комнату. А нам с твоей матерью нужно поговорить.  Эсмахан вопросительно взглянула на Шах. Та чуть заметно кивнула. — Благодарю вас, тётушка, — Эсмахан поднялась и, сделав ещё один поклон, вышла в сопровождении служанки. Когда дверь за ней закрылась, Шах отставила непочатую чашу шербета и посмотрела на сестру в упор. — Ну, — сказала она, и в голосе её исчезла вся напускная мягкость. — Говори. Зачем я здесь на самом деле? Хатидже вздрогнула, будто от пощёчины. — Неужели я не могу просто увидеть сестру? — попыталась она отшутиться, но голос её дрогнул. — Неужели я такая жёсткая тётка, что не могу пригласить племянников в гости? Они ведь так выросли. — Племянников ты любишь, это правда, — перебила Шах, и в её голосе зазвенел металл. — Но не для того ты звала меня через гонцов, не для того слала письма с намёками на опасность, чтобы просто попить шербет. Говори прямо, Хатидже. Я не люблю, когда тратят моё время. Хатидже побледнела, и на мгновение её лицо стало почти прозрачным. Она открыла рот, закрыла, потом встала и прошлась по комнате, собираясь с мыслями. — Эта женщина, — наконец сказала она, и в голосе её прозвучала такая ненависть, что Шах невольно подалась вперёд. — Эта змея, эта Хюррем. — Что Хюррем? — ровно спросила Шах. — Она пустила свои корни в основание дворца, она суёт свои пальцы в колёса Ибрагиму, она управляет Повелителем, она всё разрушила! Наша матушка, да упокоит Аллах её душу, жила этой идеей — избавиться от неё. Но ей не повезло. Хатидже остановилась, тяжело дыша, и её руки сжимались в кулаки. — Я думала, если отнять у неё внимание Повелителя, она ослабеет. Поэтому я подослала ему наложницу. Фирузе, ты слышала о ней? — Слышала, — сухо ответила Шах. — Говорят, твоя протеже. — Она была идеальна! — голос Хатидже сорвался на крик. — Она была скрытна, умна, она даже проникла к Джихангиру, стала его целительницей, чтобы быть ближе. Она делала всё, что я велела. И у неё получалось! Повелитель был очарован, Хюррем теряла власть, я уже чувствовала... — Что чувствовала? — перебила Шах. Хатидже замолчала, потом сказала тише: — Что победа близка. — И что случилось? — Её раскрыли, — выдохнула она. — Хюррем была слепа, пока у неё не появилась дополнительная пара глаз. — Дополнительная пара глаз? — Шах подняла бровь. — Какая-то рабыня, — с отвращением произнесла Хатидже. — Гречанка. Она тоже служила лекаршей, была помощницей Фирузе при Джихангире. Мы пытались избавиться от неё, но не вышло. А после этого Фирузе вдруг раскрыли. Теперь Хюррем всё знает. Шах молчала, и в тишине комнаты стало слышно, как потрескивают свечи в канделябрах. — И ты хочешь, чтобы я помогла тебе, — наконец сказала она. — Ты моя сестра! — Хатидже подошла к ней, схватила за руки. — Ты должна! Мы должны избавиться от этой женщины и от этой её рабыни, которая из ниоткуда возникла и всё разрушила! Шах медленно, очень медленно высвободила руки. Она смотрела на сестру, и в её взгляде не было сочувствия, только холодное, оценивающее любопытство. — Поэтому у тебя ничего и не получается, — сказала она. — Что? — Ты горячая голова, Хатидже, — Шах поднялась, и её платье тяжело, как знамя, упало к ногам. — Ты видишь цель и бросаешься на неё, не думая о последствиях. Но эта женщина не та, кого можно сломить ударом. Она пережила и не такое. — Но ты же поможешь? — в голосе Хатидже прозвучала мольба. — Ты же умнее меня, ты... — Я умнее, — перебила Шах, и в этом коротком слове было столько презрения, что Хатидже замолчала. — А ты, видно, ничего не поняла. Она прошлась по комнате, и её шаги были бесшумны на толстых коврах, но каждый из них казался ударом. — Хюррем давно уже не просто наложница, она мать наследников, жена султана. И поверь мне, она не просто так заняла это место. Она знает, как играть в эту игру. И она играет лучше всех. — Но мы же... — Что мы? Что мы можем ей сделать? Нарожать детей? Она уже сделала это. Женить на себе султана? Она уже сделала это. Укрепить свои позиции? Она уже сделала это. Хатидже опустилась в кресло, и её лицо стало серым, почти пепельным. — Неужели ты отказываешь мне? — прошептала она. — Родная сестра? Шах подошла к ней, встала рядом, и на какое-то мгновение её лицо смягчилось. — Я не отказываю, — сказала она. — Я говорю тебе то, что ты не хочешь слышать. С этой женщиной мы ничего не сделаем. Мы сами сделали её такой, какая она есть. И теперь пожинаем плоды. — Но она же... — Она — результат ваших ошибок, — жёстко сказала Шах. — Вы так хотели её уничтожить, что помогли ей стать сильнее. Теперь поздно. Шах помолчала, потом села напротив и заговорила тише, почти шёпотом: — Я не сказала, что не могу помочь. У меня есть свои интересы в этой поездке. И они, возможно, частично пересекаются с твоими. Хатидже подняла голову, и в её глазах вспыхнула надежда. — О чём ты? — Позже узнаешь. А теперь прости меня, я вернусь к Эсмахан.

***

Покои Хюррем Султан в этот вечер преобразились. Обычная, выдержанная в полутонах роскошь уступила место праздничному великолепию: повсюду горели сотни свечей в серебряных канделябрах, отражаясь в полированных поверхностях столов и драгоценной посуде. Тяжёлые шёлковые ткани на стенах были приподняты, чтобы открыть вид на залитый лунным светом сад, а из курильниц поднимался тонкий, прозрачный дымок ладана и розовой воды. Махпейкер, придерживая подол простого платья, ловко расставляла по столам тяжёлые серебряные подносы с фруктами и сладостями. Рядом с ней суетились Назлы-хатун и Элени. Последнюю Махпейкер сама порекомендовала Хюррем, и теперь девушка, сияя от гордости, старалась изо всех сил, чтобы не ударить лицом в грязь. Ещё несколько служанок бесшумно скользили по комнате, поправляя салфетки, зажигая новые свечи, проверяя, ровно ли лежат ковры. — Быстрее, быстрее! — раздался звонкий голос Михримах. Дочь султана, облачённая в платье цвета спелой вишни, металась между служанками, поправляя то одну, то другую деталь. — Гости скоро будут! — Не суетись, — одёрнула её Хюррем, появляясь из-за ширмы. На Валиде было платье из тёмно-золотой парчи, расшитое крупными рубинами, и в свете свечей она казалась воплощением самой власти. — Всё должно быть безупречно, но без лишней торопливости. Шах Султан ценит достоинство. Она обвела комнату цепким взглядом и остановилась на Махпейкер. — Махпейкер, — позвала Хюррем, и в голосе её прозвучало то особое, доверительное тепло, которое она позволяла себе лишь с самыми близкими. — Оставь пока столы. Иди переоденься. Махпейкер замерла с подносом в руках, не понимая. — Переодеться, госпожа? — Ты сегодня будешь с Джихангиром, Сама знаешь, он без тебя ни на шаг. А для такого случая нужно выглядеть достойно. Выбери что-нибудь из моих тканей, Назлы тебе поможет. И побыстрее. Махпейкер растерянно перевела взгляд на Элени, которая, прикрыв рот рукой, едва сдерживала восторженный вздох. Присутствовать на приёме у султанской семьи, такого с ней ещё не случалось. Сердце забилось где-то в горле, но она заставила себя поклониться и, бросив короткий взгляд на подругу, выскользнула из зала. Назлы уже ждала её в маленькой комнатке рядом с покоями Хюррем, где хранились лучшие ткани и готовые платья для служанок, которым выпадала честь прислуживать на важных церемониях. — Не робей, — сказала Назлы, перебирая вещи. — Ты заслужила это. Госпожа не каждую зовёт на такие приёмы. Она вытянула из вороха тканей платье синего шёлка, переливающегося в свете свечей мягким, живым блеском. Махпейкер ахнула, таких нарядов у неё никогда не было. Платье было скромным, но изящным: закрытый лиф, длинные рукава, и на спине, когда Назлы помогла ей застегнуть застёжки, открылся замысловатый узор, вышитый золотыми нитями, тонкие ветви, тянущиеся вверх, к плечам, словно дерево, стремящееся к свету. — Красиво, — выдохнула Махпейкер, разглядывая себя в маленьком зеркале. — Очень, — согласилась Назлы, поправляя диадему на её голове. — Теперь иди. Маленький шехзаде уже заждался. Джихангир стоял в приёмном зале, держась за руку Михримах, и едва увидев Махпейкер, радостно захлопал в ладоши. — Ты красивая! — воскликнул он, подбегая к ней. — Как фея из твоих сказок! — А ты — как настоящий шехзаде, — улыбнулась она, беря его за руку. — Самый главный среди гостей. Михримах подошла к ним, и на её губах заиграла лёгкая улыбка. — Держись рядом, — тихо сказала она Махпейкер. — Сегодня будет многолюдно. И не все здесь друзья. Махпейкер кивнула, чувствуя, как напряжение снова поднимается внутри. Она перевела взгляд на Хюррем, которая в этот момент говорила что-то Сюмбюлю-аге, стоявшему у входа. Главный евнух, склонив голову, что-то шептал ей на ухо, и Махпейкер краем уха уловила обрывок фразы: — ...Махидевран Султан с шехзаде Мустафой тоже будут. И Гюльфем-хатун. Лицо Хюррем на мгновение исказилось. Так молния на мгновение разрезает ночное небо, прежде чем исчезнуть. Но уже в следующую секунду она снова стала спокойной, величественной, приветливо улыбающейся хозяйкой. — Что ж, тем лучше, — сказала она, и в голосе её прозвучала сталь, прикрытая бархатом. — Чем больше гостей, тем почётнее приём. Сюмбюль поклонился и вышед, а Хюррем, поправив рукав, направилась к детям. — Джихангир, — сказала она, наклоняясь к младшему сыну, — ты сегодня мой главный помощник. Будешь встречать гостей вместе со мной. — А Махпейкер? — насторожился мальчик. — Махпейкер будет рядом, — успокоила его Хюррем, бросив быстрый взгляд на девушку. — Куда ты, туда и она. Джихангир довольно кивнул и крепче сжал руку Махпейкер. Они встали чуть позади Хюррем, готовясь к приёму гостей. Первыми в зал вошли Селим и Баязет. Средние сыновья Хюррем, оба в парадных кафтанах, расшитых серебром, выглядели настоящими принцами, статными, уверенными, с той особой породой, что отличает династию Османов. Селим, постарше, с рыжими волосами и задумчивым взглядом, казался более сдержанным, в то время как Баязет, живой и подвижный, тут же заметил брата. — Джихангир! — воскликнул он, подходя к ним. — Ты уже здесь! Он присел перед младшим братом, и Джихангир радостно отпустил руку Махпейкер, чтобы обнять его. — Баязет! Селим! — закричал он, прыгая на месте. — Вы пришли! Селим, улыбаясь, потрепал его по голове, а потом перевёл взгляд на Махпейкер. В его глазах мелькнуло узнавание, смешанное с лёгким любопытством. — А ты почему здесь? — спросил Баязет, тоже замечая девушку. — Ты же не гостья? Махпейкер поклонилась, чувствуя, как щёки заливает румянец. — Я сопровождаю шехзаде Джихангира, — ответила она, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Ему со мной спокойнее. Так приказала ваша матушка. Баязет нахмурился, собираясь что-то сказать, но Селим мягко положил руку ему на плечо. — Не слушай его, — сказал он Махпейкер, и в его голосе прозвучала тёплая, почти дружеская нотка. — Я рад, что ты здесь. Джихангир с тобой чувствует себя увереннее. — Я тоже рад! — возмутился Баязет. — Я просто спросил! Ничего плохого не имел в виду! — Ну конечно, — усмехнулся Селим, и братья обменялись тем особенным, полусерьёзным взглядом, который бывает только у тех, кто рос вместе и знает все слабые места друг друга. Махпейкер смотрела на них и невольно улыбнулась. В их шуточной перепалке было что-то тёплое, почти домашнее, и она вдруг остро почувствовала, как ей не хватало такой простой, ничем не замутнённой близости. — Вы оба очень милы, — сказала она, и в голосе её прозвучала неподдельная искренность. — Джихангиру повезло с такими братьями. Баязет просиял, а Селим, чуть смутившись, кашлянул в кулак и отошёл к матери, которая уже подзывала их к себе. В этот момент в дверях показались новые гости. Махпейкер, всё ещё держащая Джихангира за руку, подняла голову и увидела женщину, которую до сих пор знала только по рассказам. Махидевран Султан вошла в зал. Она была одета в платье из тёмно-фиолетового бархата, расшитого жемчугом, и на фоне золотых тонов Хюррем выглядела почти траурной, как воспоминание о былой власти, которая уже никогда не вернётся. Её лицо, когда-то, наверное, очень красивое, теперь было тронуто временем и горечью, но глаза оставались острыми, цепкими, и в них читалась та особая, гордая покорность судьбе, которую носят женщины, проигравшие большую игру. Рядом с ней шёл Мустафа. Старший сын Сулеймана, наследник, которого многие прочили на трон, был высок, статен, с правильными, почти идеальными чертами лица. В нём чувствовалась та особая, врождённая уверенность человека, с детства знающего своё предназначение. Но в глазах его, когда он встретился взглядом с Хюррем, Махпейкер увидела что-то, что заставило её сердце сжаться. Это была не ненависть, нет. Это была осторожность, та самая, которую носят люди, вынужденные жить среди врагов и никогда не знающие, откуда придёт удар. Замыкала процессию Гюльфем-хатун, женщина, которую Махпейкер видела лишь мельком. Она была одета скромнее других, в платье цвета увядшей розы, и держалась чуть поодаль, словно не желая привлекать к себе внимания. — Добро пожаловать, — Хюррем вышла им навстречу, и её улыбка была безупречна. — Как я рада, что вы почтили нас своим присутствием. — Как можно пропустить такой вечер? — ответила Махидевран без тени враждебности, только холодная, выверенная вежливость. — Шах Султан наша родственница. Долг велит быть здесь. На долю секунды Махпейкер показалось, что воздух между ними заискрился, как перед грозой. Но уже в следующее мгновение обе женщины отвели глаза, и Мустафа, поклонившись мачехе, прошёл в зал, где его уже ждали братья. «Вот она, семья, — подумала Махпейкер. — Люди, которые вынуждены называть друг друга родными, но каждый шаг здесь это политика, каждая улыбка - оружие». — А где тётя Хатидже? — вдруг спросил Джихангир, оглядываясь по сторонам. Махпейкер не успела ответить, в этот момент дверь распахнулась шире, и в зал вошли те, кого ждали с особым трепетом. Сулейман Великолепный, повелитель Османской империи, был в парадном кафтане из тёмно-синего бархата, расшитого золотыми точками, и в его облике чувствовалась та особая, почти мистическая власть, которую не дают ни титулы, ни богатство. Он был спокоен, величествен, и когда его взгляд скользнул по залу, каждый из присутствующих почувствовал себя немного меньше, чем был. Но Махпейкер смотрела не на него. Она смотрела на того, кто шёл рядом. Мехмед был в кафтане цвета ночного неба, расшитом серебряными нитями, и в этом свете он казался живым воплощением той самой луны, чьё имя она носила. Он шёл чуть позади отца, но не терялся на его фоне. В нём чувствовалась та же порода, та же стать, та же уверенность, которая делала Османов повелителями мира. Махпейкер почувствовала, как сердце забилось где-то в горле. Она видела, как Мехмед, войдя, обвёл взглядом зал, и когда его глаза нашли её, в них мелькнуло что-то тёплое, почти нежное, всего на мгновение, но этого было достаточно, чтобы мир вокруг неё засиял новыми красками. Хюррем, стоявшая в центре зала, смотрела на мужа и сына, и на её лице отразилась такая гордость, что её не могли скрыть никакие правила этикета. Её муж - султан, её сын - будущее империи. И они были здесь, с ней, в этот вечер, когда весь дворец собрался, чтобы почтить гостью. — Да продлит Аллах дни нашего повелителя, — произнесла Хюррем, склоняясь в глубоком поклоне, и все присутствующие последовали её примеру. Сулейман милостиво кивнул, и его взгляд остановился на Хюррем. — Ты сегодня прекрасна. — Благодарю, мой повелитель, — ответила Хюррем, и в её глазах вспыхнул тот самый огонь, который когда-то заставил его нарушить все законы и жениться на рабыне. Мехмед подошёл к матери и, наклонившись, коснулся губами её руки. Сулейман тем временем обходил гостей, и Махпейкер видела, как меняются лица тех, к кому он обращался. Махидевран склонилась в низком поклоне, и в её движениях не было и тени той гордости, которую она демонстрировала перед Хюррем. Мустафа, кланяясь отцу, казался воплощением сыновней почтительности, но в его глазах, когда он выпрямился, Махпейкер снова увидела ту же осторожность, что и раньше. — Шах Султан скоро будет, — сказал Сулейман, возвращаясь к Хюррем. — Я сам видел её карету у ворот. — Мы ждём, — ответила Хюррем. Махпейкер, всё ещё державшая Джихангира за руку, отошла чуть в сторону, чтобы не мешать. Она смотрела на этот зал, наполненный блеском, властью и скрытыми интригами, и чувствовала, как внутри неё растёт странное, почти пугающее спокойствие. Она была здесь, среди этих людей, и в этом вечере, который обещал стать началом новой игры, она чувствовала себя не лишней, а частью чего-то большего, чем она сама. — Махпейкер, — раздался рядом голос Джихангира, и она опустила взгляд на мальчика. — А когда приедет тётя Шах? Я хочу её увидеть. — Скоро, — улыбнулась она, поправляя ему воротник. — Очень скоро. За окнами Топкапы уже сгущались сумерки, и в небе загоралась первая звезда. Внизу, у ворот, послышался шум, и Сюмбюль-ага, возникший в дверях, громко объявил: — Дорогу, Шах Султан Хазретлери! Двери распахнулись, и в зал вошла Шах Султан. Вальяжная, неторопливая, с той особой, врождённой грацией, которая отличает истинную султанскую кровь. На ней было платье из тёмно-изумрудного бархата, а на шее тяжелым ожерельем лежали изумруды, которые когда-то, говорят, принадлежали самой Хафсе-султан. Каждый шаг её был исполнен достоинства, и казалось, что она не идёт, а плывёт над мраморным полом, не касаясь его. За её спиной, чуть позади, шла Эсмахан. Девушка была в платье цвета нежной лаванды, и в этом наряде она напоминала весеннее утро, свежее, чистое. Её тёмные волосы были убраны под богатую корону, и только несколько тонких прядей выбивались, обрамляя лицо.  Замыкал процессию Мерджан-ага, правая рука Шах Султан. Высокий, сухой, с лицом, на котором никогда не отражалось ни одной мысли, он остановился у дверей, встав рядом с другими стражниками, и замер, превратившись в изваяние. Все присутствующие, кроме повелителя, склонились в глубоком поклоне. Сулейман сделал шаг вперёд, и лицо его, обычно спокойное, смягчилось. Он протянул руки, и Шах, улыбнувшись, шагнула в его объятия. — Сестра, — сказал он, и в голосе его прозвучало искреннее тепло. — Как я рад тебя видеть. — Брат мой, — ответила Шах, касаясь губами его руки. — Дорога была долгой, но когда видишь такие встречи, все тяготы забываются. — Дорога в такую погоду испытание, — Сулейман отстранился, оглядывая её. — Ты не устала? — Устала. — призналась Шах, — Но твой дворец, как всегда, вернул мне силы одним своим видом. Они рассмеялись, и этот смех, естественный и непринуждённый, на мгновение растопил напряжение, висевшее в зале. Эсмахан, воспользовавшись паузой, шагнула вперёд, опускаясь перед дядей в глубоком реверансе. — Повелитель. Она поднесла его руку к губам, и Сулейман, глядя на неё, покачал головой. — Встань, дитя моё, — сказал он, помогая ей подняться. — Какая же ты красавица выросла. Помню тебя совсем крохой, а теперь... — он обернулся к Хюррем, — наша племянница скоро затмит всех придворных красавиц. — Если уже не затмила, — добавила Хюррем, подходя ближе. — Добро пожаловать, Госпожа. Я подготовила для вас и Эсмахан уютные покои. Надеюсь, они придутся вам по вкусу. — Я рада видеть тебя, Хюррем. Уверена, ты позаботилась о нас. Рядом стоящая Эсмахан опустила глаза, и на щеках её проступил лёгкий румянец. Стоявший чуть поодаль Мехмед, наблюдавший за этой сценой, невольно улыбнулся, и Махпейкер, краем глаза следившая за ним, почувствовала, как внутри кольнула ревность. Она красивая, подумала она, глядя на Эсмахан. Молодая, знатная...  Но времени на размышления не было. Шах, закончив обмен любезностями с Хюррем, направилась к другим гостям. — Махидевран, — воскликнула она, протягивая руки. — Как я рада тебя видеть! Махидевран, до этого стоявшая чуть в стороне, с достоинством приняла объятия. — Госпожа, — сказала она, и в голосе её прозвучало облегчение. — Вы не представляете, как я ждала этого дня. — О, представляю, — усмехнулась Шах, и в этой усмешке было столько недосказанного, что Махидевран, кажется, поняла всё без слов. — Как ты? Как здоровье? — Всё хорошо, слава Аллаху, — ответила Махидевран, но в её глазах мелькнула тень. — А вы? Говорят, в Конье сейчас цветут сады. — Цветут, — кивнула Шах. — Но здесь, в Стамбуле, цветы всегда пышнее. Они обменялись понимающими взглядами, и Шах перевела взгляд на Мустафу, стоявшего чуть позади матери. — А это наш красавец вырос, — сказала она, и Мустафа, склонившись, поцеловал ей руку. — Настоящий лев. Отец, должно быть, гордится тобой. — Я стараюсь оправдать доверие. — И правильно делаешь, — Шах коснулась его щеки, и жест этот был материнским, почти нежным. — Ты наша надежда, Мустафа. Никогда не забывай этого. Она перевела взгляд на Гюльфем-хатун, стоявшую чуть поодаль. — Гюльфем, — голос Шах стал мягче, почти печальным. — Как ты? — Всё хорошо, госпожа, — ответила Гюльфем, склоняясь в поклоне. — Благодарю, что спросили. Шах отпустила Гюльфем и повернулась к племяннице. Михримах, в своём вишнёвом платье, ждала их с той особой, царственной грацией, которая делала её похожей на мать. — Михримах, ты сегодня просто чудо. Как тебе идёт этот цвет! — Благодарю вас, тётушка, — Михримах склонилась в изящном поклоне. — Вы очень добры. — Я не добра, я честна, — улыбнулась Шах. — Твоя мать может гордиться такой дочерью. Эсмахан, стоявшая рядом, тоже сделала реверанс. — Я так рада видеть вас, Госпожа, — сказала она, и в голосе её прозвучала искренняя теплота. — Вы всегда были для меня примером. — Для тебя? — Михримах улыбнулась,— Ты и сама прекрасна, Эсмахан. Я слышала, ты занимаешься музыкой? — Немного, — скромно ответила Эсмахан.  Они обменялись улыбками, и Махпейкер, наблюдая за этой сценой, чувствовала, как внутри неё нарастает странное, незнакомое чувство. Эти женщины - султанши, дочери и сёстры повелителей, умели быть разными. С Хюррем - холодными, с Махидевран - тёплыми, с Михримах - почти родственными. — А это, должно быть, наш Мехмед, — Шах повернулась к сыну Хюррем с выраженным любопытством. Мехмед, стоявший до этого в стороне, подошёл и, склонившись, поцеловал руку тёте. — Добро пожаловать, тётушка. Шах смотрела на него, и в глазах её мелькнуло что-то похожее на одобрение. — Какой же ты стал... — она покачала головой, словно не находя слов. — Настоящий Шехзаде. — Я стараюсь, — ответил Мехмед, выпрямляясь. — Стараешься? — Шах усмехнулась. — Нет, племянник. Ты уже достиг того, чего многие не достигают за всю жизнь. Тебя ждёт великое будущее. Я это чувствую. Махпейкер, стоявшая чуть поодаль с Джихангиром, видела, как при этих словах лицо Мехмеда осталось спокойным, но в глазах его мелькнула тень. Он знал цену таким словам. Эсмахан, которая всё это время стояла чуть позади матери, шагнула вперёд. Её поклон был безупречен, ни слишком глубокий, ни слишком короткий, ровно настолько, чтобы выразить почтение и в то же время сохранить достоинство. — Кузен, — поприветствовала она любезно, но Махпейкер, смотревшая на неё, видела, как загорелись её глаза. Это был тот самый взгляд, который женщины не умеют прятать, когда видят того, кто им интересен. — Эсмахан, — Мехмед кивнул, и в его голосе было ровно столько тепла, сколько требовал этикет. — Рад видеть тебя. — Взаимно, — ответила она, и в её улыбке было что-то большее, чем просто вежливость. Махпейкер почувствовала, как внутри всё сжалось. Она смотрела на Эсмахан, на её тонкие пальцы, коснувшиеся руки Мехмеда, на её глаза, в которых светилось то самое чувство, которое Махпейкер знала так хорошо, потому что сама его испытывала. И ей показалось, или правда, когда Эсмахан поприветствовала Мехмеда, в её голосе было больше, чем позволяли правила? Тебе показалось, — сказала она себе. — Ты просто боишься. Но страх уже поселился в груди, и никакие уговоры не могли его прогнать. Эсмахан тем временем уже переключилась на Селима и Баязета, которые стояли рядом. Она поприветствовала их с той же изящной грацией, но теперь в её голосе не было той особой нотки, что прозвучала для Мехмеда. Только вежливость. Только родственная теплота. — Селим, Баязет— сказала она, и братья в ответ поклонились. — Рады видеть тебя, кузина, — ответил Селим за двоих.  Махпейкер, стоявшая в стороне, чувствовала, как Джихангир, замерший рядом, всё сильнее сжимает её руку. Она опустила взгляд и увидела, что мальчик смотрит на Шах с испугом, почти с ужасом. — Что случилось? — тихо спросила она, наклоняясь к нему. — Она такая большая, — прошептал Джихангир, и в его голосе было столько страха, что Махпейкер невольно улыбнулась. — Это просто тётя Шах, — сказала она, поглаживая его по голове. — Она добрая. — Но она... она смотрит строго. Махпейкер подняла взгляд и увидела, что Шах, закончив приветствия, медленно движется в их сторону. Эсмахан шла чуть позади, и её взгляд был прикован к Махпейкер, изучающий, внимательный, почти хищный. — Маленький Джихангир, — Как ты вырос! Джихангир, вместо того чтобы ответить, спрятался за спину Махпейкер, уткнувшись лицом в её платье. Махпейкер почувствовала, как он дрожит, и мягко погладила его по голове. — Не бойся, маленький шехзаде, — сказала она тихо, наклоняясь к нему. — Это твоя тётя. Она приехала издалека, чтобы увидеть тебя. Ты же хочешь быть храбрым, как твои братья? Джихангир поднял голову, и в его глазах стояли слёзы, но он кивнул. — Хочу, — прошептал он. — Тогда покажи тёте, какой ты смелый, — Махпейкер осторожно подтолкнула его вперёд. Джихангир сделал шаг, потом другой, и вдруг, бросился к Шах, обхватив её ноги. — Тётя! Шах, на мгновение растерявшись, опустилась на колени и обняла его. — Ну что ты, что ты, — сказала она, и в голосе её не было и тени того величия, с которым она входила в зал. — Я же здесь. Я приехала. Махпейкер, наблюдавшая за этой сценой, почувствовала, как внутри отпускает напряжение. Она перевела взгляд на Эсмахан и вдруг поняла, что та не сводит с неё глаз. Взгляд девушки был странным, изучающим, почти гипнотическим. Она смотрела на Махпейкер, с любопытством хищника, который заметил добычу и теперь оценивает, стоит ли тратить на неё силы. Махпейкер выдержала этот взгляд, стараясь не отводить глаз. Она знала, в этом мире слабость прощают только мёртвым. — Рада видеть вас, госпожи, — сказала она, склоняясь в поклоне. — Добро пожаловать в Топкапы. Эсмахан ничего не ответила. Только чуть прищурилась, и на губах её заиграла лёгкая, почти неуловимая улыбка. Потом она отвернулась и подошла к матери, которая уже поднималась с колен, отпустив Джихангира. В этот момент вперёд вышел Сулейман. Его лицо, только что такое спокойное, стало серьёзным. — Сестра, — сказал он, обращаясь к Шах. — Я рад твоему приезду. Но, к сожалению, мне с Мустафой нужно обсудить кое-какие дела. Неотложные. — Конечно, брат, — Шах кивнула, — Дела государственные важнее. — Мы ненадолго, — Сулейман подошёл к ней, коснулся её плеча. — А вы, — он обвёл взглядом остальных, — веселитесь. Это же праздник. Все присутствующие склонились в низком поклоне. — Хюррем, — Сулейман повернулся к жене. — Позаботься о гостях. — Непременно, мой повелитель.