Луна Шехзаде

Званый вечер набирал обороты, как корабль, поймавший попутный ветер. Свечи в канделябрах давно оплавились, но их заменили новыми, и золотистый свет по-прежнему заливал зал, отражаясь в драгоценностях, в глазах гостей, в гладкой поверхности столов, уставленных яствами. Воздух, пропитанный ароматами жареного мяса, пряностей и цветочной воды, стал почти осязаемым, тёплым, уютным, как в доме, где собралась большая семья после долгой разлуки. Но это был только фасад. Махпейкер, сидевшая на низкой тахте в углу зала вместе с Элени и Джихангиром, чувствовала это кожей. За внешним благодушием угадывались скрытые течения, взгляды, которые говорили больше слов, улыбки, которые таили угрозы. Она старалась не смотреть в сторону главного стола, но её взгляд то и дело возвращался туда, словно притягиваемый невидимой нитью. Джихангир, утомлённый впечатлениями, уже не прыгал и не шалил, а сидел смирно, прислонившись к Махпейкер и гриву своей лошадки. Элени, улучив момент, наклонилась к подруге. — Ну что ты такая хмурая? — шепнула она. — Гости радуются, шехзаде твой при тебе, всё тихо. — Тишина перед бурей, — так же тихо ответила Махпейкер, не отрывая взгляда от стола, где сидела Эсмахан. Элени проследила за её взглядом и понимающе вздохнула. — Ты всё о ней? О девчонке? — Она не девчонка, — Махпейкер покачала головой. — Она султанская дочь. И она смотрит на Мехмеда так, как будто он её законная добыча. Элени хотела возразить, но осеклась, потому что сама заметила, как Эсмахан, разговаривая с Михримах, то и дело бросала быстрые взгляды в сторону Мехмеда. В этих взглядах не было той девичьей робости, которая полагалась бы юной особе при дворе. Было что-то другое, уверенность, расчёт, может быть, даже вызов. — Может, тебе кажется? — неуверенно предположила Элени. — Они же родственники. Просто беседуют. — Беседуют, — эхом отозвалась Махпейкер. — Но посмотри, как она улыбается. Не так, как улыбаются кузине. Так улыбаются тому, кого хотят завоевать. Она замолчала, потому что в этот момент Эсмахан, словно почувствовав её взгляд, повернула голову. Их глаза встретились на долю секунды, и Махпейкер увидела в этом взгляде то, что не сулило ничего хорошего. А затем Эсмахан демонстративно отвернулась, продолжив что-то оживлённо рассказывать Михримах. — Вот видишь? — глухо сказала Махпейкер. — Она знает, что я смотрю. И ей всё равно. Или даже нравится. Элени взяла её за руку, сжала пальцы. — Ты себя накручиваешь, — твёрдо сказала она. — Они просто семья. А ты та, кого он выбрал. Не забывай. — Выбрал ли? — прошептала Махпейкер, но этот вопрос был риторическим. Джихангир, почувствовав её напряжение, поднял голову. — Ты грустишь? — спросил он, заглядывая ей в лицо. — Не грусти. Я тебя люблю. Махпейкер улыбнулась, погладила его по волосам. — Я не грущу, маленький шехзаде. Я просто задумалась. — А ты думай о хорошем, — наставительно сказал Джихангир. — Матушка говорит, что если думать о плохом, оно приходит. — Твоя матушка мудрая женщина, — ответила Махпейкер, чувствуя, как на душе становится легче от этой детской непосредственности. Она снова подняла глаза на главный стол. Эсмахан теперь беседовала с Мехмедом. Их головы были склонены друг к другу, и со стороны могло показаться, что они обсуждают что-то важное и доверительное. Михримах, сидевшая рядом, тоже участвовала в разговоре, но Махпейкер видела, что основное внимание Эсмахан направлено именно на Мехмеда. И к Михримах подлизывается, — с горечью подумала Махпейкер. — Чтобы через неё быть ближе к нему. Умно. Очень умно. Элени, проследившая за её взглядом, вздохнула. — Ты права, — призналась она. — Это не просто семейная беседа. Но что ты можешь сделать? Она султанша, а ты... — А я служанка, — закончила Махпейкер. — Я это знаю. И всё равно... Она не договорила, потому что в этот момент Шах Султан, сидевшая во главе стола рядом с Хюррем, вдруг подала голос. — А где же младший наследник? — спросила она, и голос её, громкий и властный, перекрыл общий гул. — Я с ним ещё толком не познакомилась. Приведите его ко мне. Хюррем, сидевшая рядом, повернулась в сторону Махпейкер и сделала приглашающий жест. — Махпейкер, подойди с шехзаде. Махпейкер поднялась, поправила платье, взяла Джихангира за руку и направилась к столу. Каждый шаг давался ей с трудом, она чувствовала на себе десятки взглядов, и среди них особенно тяжёлым был взгляд Эсмахан. Джихангир, подойдя к Шах, сделал поклон, как его учили, и произнёс: — Здравствуйте, тётя. Шах улыбнулась, протянула руки. — Иди ко мне, маленький. Махпейкер осторожно передала мальчика султанше. Та приняла его, усадила к себе на колени, и Джихангир, почувствовав тепло, перестал стесняться. — Какой хороший мальчик, — сказала Шах, обращаясь к Хюррем. — Твоя гордость. — Один из, — скромно ответила Хюррем, но в её глазах читалась гордость. Махпейкер, передав ребёнка, уже собралась откланяться, но Хюррем остановила её. — Останься, — сказала она. — Садись с нами. Махпейкер растерянно замерла. Сесть за один стол с султанской семьёй? Это было неслыханно. — Госпожа, я не смею... — Я сказала садись, — повторила Хюррем с той властностью, которая не терпела возражений. Махидевран, сидевшая напротив, усмехнулась, не скрывая насмешки. — Хюррем, ты уже водишь дружбу со служанками? — спросила она, и в её голосе слышалась ядовитая нотка. — Или это новая мода, сажать прислугу за один стол с султаншами? Хюррем не спеша отпила шербет из чаши, поставила её на стол и только потом ответила. Её голос был спокоен, даже ленив, но каждое слово падало как камень. — Махидевран, я всегда умела ценить тех, кто приносит пользу. Махпейкер помогла моему сыну. Не раз. И если для тебя это просто «служанка», то, возможно, тебе стоит пересмотреть свои критерии. Махидевран вспыхнула, но не нашлась, что ответить. Гюльфем, сидевшая рядом, опустила глаза, делая вид, что не слышит. Шах, занятая Джихангиром, лишь чуть приподняла бровь, но ничего не сказала. Мехмед, сидевший чуть поодаль, вдруг подвинулся на своей тахте, уступая место. — Садись здесь. Махпейкер почувствовала, как кровь приливает к щекам. Она видела, как все — Махидевран, Гюльфем, Шах, даже служанки, замершие у стен, смотрят на неё. Но взгляд Мехмеда был самым тяжёлым, потому что в нём не было ни сомнения, ни вызова, только уверенность в том, что он делает правильно. Она села. Тишина за столом длилась всего несколько ударов сердца. Потом Хюррем, с удовлетворённой, почти торжествующей улыбкой, сказала: — Вот и хорошо. Продолжим. Шах, державшая Джихангира на коленях, перевела взгляд с Мехмеда на Махпейкер, потом на Хюррем. В её глазах мелькнуло что-то, интерес, оценка, может быть, даже уважение. Но она промолчала. Махидевран же не смогла сдержаться. — Интересные у тебя порядки, Хюррем, — процедила она. — Скоро, видно, и рабыни будут управлять империей. — Лучше рабыни, чем те, кто ничего не делает, кроме как завидует, — парировала Хюррем. Махидевран хотела ответить, но Мустафа, сидевший рядом с ней, коснулся её руки. — Матушка, — тихо сказал он, и в этом одном слове было столько просьбы, что Махидевран замолчала, только губы её побелели от сдерживаемой ярости. Эсмахан, сидевшая между Михримах и Мехмедом, не проронила ни слова. Но её лицо, ещё недавно такое оживлённое, стало бледным, почти прозрачным. Махпейкер, встретившись с ней глазами, не отвела взгляда. Она знала, сейчас нельзя показывать слабость. Каждый здесь оценивает её, и те, кто ждёт, когда она споткнётся, не дождутся. Она сидела прямо, положив руки на колени, и старалась не смотреть на Мехмеда, хотя чувствовала его присутствие каждой клеточкой тела. Вечер продолжался. Шах, убаюкивая Джихангира, что-то тихо рассказывала Хюррем о своих садах в Конье. Михримах, чувствуя неловкость, завела разговор с Гюльфем о вышивке. Селим и Баязет, сидевшие напротив, перешёптывались, поглядывая то на старших, то на Махпейкер. Махпейкер старалась не участвовать в общих разговорах, но когда к ней обращались, отвечала спокойно и достойно. Она заметила, как Баязет, поймав её взгляд, подмигнул ей, по-мальчишески, ободряюще, и на душе стало чуть теплее. Селим же, напротив, был серьёзен и лишь изредка бросал на неё задумчивые взгляды. Так прошёл ещё час. Гости начали уставать. Сказывалась долгая дорога, поздний час, обилие впечатлений. Джихангир на руках у Шах уже клевал носом, и султанша, заметив это, сказала: — Мальчик засыпает. Пора ему в постель. Она подозвала Махпейкер жестом. — Забирай. Пусть отдыхает. Махпейкер поднялась, взяла сонного Джихангира на руки. Мальчик, не просыпаясь, прильнул к ней, обхватив за шею. Шах поднялась, и все остальные тоже встали из-за стола. — Благодарю за вечер, Хюррем, всё было прекрасно. — Рада, что вам понравилось, — ответила Хюррем. — Надеюсь, вы отдохнёте в отведённых для вас покоях. — Уверена, — Шах кивнула и, повернувшись к остальным, добавила: — Господа, мы утомились с дороги. Позвольте откланяться. Махидевран и Мустафа тоже поднялись, собираясь уходить. Гюльфем последовала их примеру. Начались прощания. Шах приобняла Хюррем, поцеловала Михримах, обменялась любезностями с Селимом и Баязетом. Эсмахан, следуя за матерью, кланялась всем по очереди, но когда её взгляд упал на Махпейкер, стоявшую с Джихангиром на руках, в нём мелькнуло что-то, от чего Махпейкер стало не по себе. — Благодарю за заботу о маленьком шехзаде, — сказала Эсмахан. — Я слышала, вы его целительница. — Я просто помогаю, госпожа, — ответила Махпейкер, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Помогаете, — повторила Эсмахан, кивая головой, но в этом жести было что-то, что заставило Махпейкер внутренне собраться. — Что ж, помогайте. Джихангир этого заслуживает. Она отвернулась и пошла к выходу, где уже ждала Шах. Когда все гости вышли, в зале остались только Хюррем, Михримах, её сыновья, Махпейкер с Джихангиром и несколько служанок. Мехмед подошёл к Махпейкер, заглянул в лицо брата. — Уснул? — спросил он тихо. — Уснул, — ответила Махпейкер. — Утомился. Мехмед наклонился и поцеловал Джихангира в макушку. — Сладких снов, маленький. Он выпрямился, посмотрел на Махпейкер, и в его взгляде было столько всего, что она не могла прочитать. Но спрашивать при матери и сёстрах не стала. — Я пойду, — сказал он, обращаясь к Хюррем. — Устал. И вам советую отдохнуть. — Иди, сын мой, — ответила Хюррем с материнской нежностью. — Завтра будет новый день. Мехмед поклонился матери, кивнул сёстрам и братьям, и, бросив последний взгляд на Махпейкер, вышел из зала. Махпейкер стояла, держа на руках спящего Джихангира, и чувствовала, как усталость наваливается на плечи. — Иди, уложи его, — сказала Хюррем, подходя к ней. — Как прикажете, госпожа.

***

Джихангир уснул почти мгновенно, едва его голова коснулась подушки. Махпейкер ещё несколько минут посидела рядом, глядя, как мерно вздымается его грудь, как подрагивают во сне длинные ресницы, как маленькие пальцы сжимают край одеяла. В комнате было тихо, только где-то далеко слышались приглушённые голоса. Затихающее эхо закончившегося приёма. Она поправила свечу в ночнике, убедилась, что рядом есть вода и всё необходимое на случай, если мальчик проснётся, и бесшумно выскользнула за дверь. Когда она очутилась в покоях, уже почти никого не было. Служанки бесшумно убирали посуду, складывали скатерти, гасили лишние свечи. У окна, стояла Хюррем. Рядом с ней Михримах, а чуть поодаль, в почтительной позе, замер Сюмбюль-ага. Они о чём-то тихо говорили, и по их напряжённым лицам Махпейкер поняла, разговор не из лёгких. — Госпожа, — она поклонилась, останавливаясь у входа. — Шехзаде уснул. Хюррем подняла голову, и в её глазах мелькнуло что-то похожее на облегчение. — Хорошо. Проходи. Ты сегодня заслужила право голоса. Махпейкер встала рядом с Михримах. Та чуть заметно кивнула ей, без улыбки, но с той особой теплотой, которая бывает только между настоящими друзьями. — Я не пойму, — задумчиво проговорила Хюррем, глядя в окно на тёмное небо. — Все сёстры султана, которых я знала, были одинаковы. Хатидже, Бейхан... Все они смотрели на меня как на чуму, как на сорняк, который вырос посреди их драгоценного сада. Но Шах... Она замолчала, подбирая слова. — Шах вела себя иначе, — закончила за неё Михримах. — Да, она была вежлива. Даже дружелюбна. Но разве это не может быть маской? — Может, — согласилась Хюррем. — Но в её глазах не было той ненависти, которую я привыкла видеть. Только интерес. Будто она изучала меня. И тебя, кстати, тоже, — она перевела взгляд на Махпейкер. — Меня, госпожа? — удивилась та. — Да. Она смотрела на тебя. Не так, как смотрела бы на служанку. Скорее, как на загадку, которую нужно разгадать. Сюмбюль, до сих пор хранивший молчание, кашлянул в кулак. — Простите, что вмешиваюсь, госпожа, — сказал он, — но, может быть, Шах-султан действительно не желает вам зла? В конце концов, она всегда считалась умнее своих сестёр. Может, она поняла, что воевать с вами бесполезно. — Умнее, — горько повторила Хюррем. — Вот это и пугает. С глупым врагом можно справиться. Умный же, наносит удар, когда его не ждёшь. Михримах добавила: — Я говорила с Эсмахан. Дольше, чем требовала вежливость. Она умна, это правда. Но в ней нет той колючей настороженности, которая бывает у людей, замышляющих недоброе. Скорее, она просто ищет своё место. — Или делает вид, что ищет, — не сдавалась Хюррем. Махпейкер, слушая их, чувствовала, как внутри нарастает тревога. Она не знала, что сказать, её мнение здесь ничего не значило, и всё же Хюррем, словно прочитав её мысли, вдруг повернулась к ней: — А ты что молчишь? Ты смотрела на них со стороны. Что скажешь? Махпейкер замялась, подбирая слова. — Госпоже, конечно, виднее, — начала она осторожно. — Но если позволите... я бы сказала, что лучше быть настороже. Даже если они не желают зла сейчас, обстоятельства могут измениться. А те, кто сегодня улыбается, завтра могут стать врагами. Хюррем усмехнулась, но в этой усмешке не было насмешки. — Умная девочка, — сказала она. — И ты права. Я видела, как они смотрели на тебя. Особенно когда ты сидела рядом с Мехмедом. — Я тоже заметила, — вставила Михримах. — Эсмахан побледнела. А тётя, кажется, сделала для себя какие-то выводы. — О да. Она теперь знает, что Мехмед не равнодушен к тебе. И если её дочь действительно положила на него глаз... Она не закончила, но и так было понятно. — Очевидно, что брат мог понравиться Эсмахан, — сказала Михримах, с почти лёгкой, незаметной усмешкой. — Он красив, умён, наследник санджака. Какая девушка не захочет такого мужа? — Вот именно, — Хюррем перевела взгляд на Махпейкер, и её лицо стало серьёзным. — Будь осторожна. Шах — мать. Ради своей дочери она порвёт любого, кто встанет на пути. И ей будет всё равно, какого ты ранга. В комнате повисло тяжёлое молчание. Каждый думал о своём, и эти мысли были не из приятных. Хюррем, словно очнувшись, тряхнула головой и сменила тему: — Ладно, оставим Шах. У нас есть другая проблема, которая никуда не делась. Сюмбюль, что с Фирузе? Евнух, до этого стоявший неподвижно, чуть заметно напрягся. — Госпожа, может, не сейчас? Вы устали, гости разошлись... — Я сказала — говори, — голос Хюррем стал жёстче. Сюмбюль вздохнул. — Сегодня Фирузе проводили по золотому пути. Служанки видели, как её вели в покои Повелителя. Была она там или нет — пока неизвестно. Но... — Но ты хочешь сказать, что она там была, — закончила за него Хюррем. Она медленно опустилась на диван, и Махпейкер увидела, как изменилось её лицо. Куда-то исчезла та уверенная, властная женщина, которая только что обсуждала козни Шах. Осталась только усталая, измученная жена, чей муж предпочёл ей другую. — Что же мне делать с этой женщиной? — прошептала Хюррем, и в этом шёпоте было столько боли, что Михримах, сидевшая рядом, взяла её за руку. — Матушка, мы что-нибудь придумаем, — сказала она. — Мы всегда придумываем. — Она права, госпожа, — тихо добавила Махпейкер. — Я не верю, что эта женщина сможет сместить вас. Она обязательно оступится. Где-то, когда-то, но оступится. А мы будем ждать. Хюррем подняла на неё глаза, и в этом взгляде было столько благодарности, что Махпейкер невольно опустила взгляд. — Ты права, — наконец сказала Хюррем. — Мы будем ждать. И будем готовиться. Она помолчала, потом добавила: — А сейчас идите отдыхать. Все поднялись, поклонились и вышли.

***

С того вечера прошло несколько дней. Гости обустраивались во дворце, и жизнь постепенно входила в привычную колею. Шах Султан каждое утро гуляла по саду, пила шербет с Хюррем, обсуждала последние новости. Со стороны они казались старыми подругами, вежливые, ни одного резкого слова. Эсмахан же почти всё время проводила с Михримах. Девушки вместе вышивали, читали книги, иногда гуляли по дворцовым коридорам, и со стороны могло показаться, что между ними завязывается настоящая дружба. Но Махпейкер, которая часто видела их издалека, замечала, что в глазах Эсмахан, когда та смотрела на Михримах, не было той искренности, которая бывает у подруг. Скорее расчёт. Или надежда. Она старалась не думать об этом. У неё были свои обязанности. Джихангир, травы, помощь Хюррем. Она вышивала, готовила настойки, следила, чтобы маленький шехзаде вовремя ел и спал. Всё это отвлекало от тревожных мыслей, но по ночам, когда дворец затихал, она снова и снова возвращалась к тому вечеру. К взгляду Эсмахан. К тому, как Шах смотрела на неё. К словам Хюррем: Она порвёт любого. В такие минуты Махпейкер чувствовала себя беспомощной. Она была всего лишь служанкой, пусть и приближённой к Валиде. А они султанши. Что она могла противопоставить их власти, их деньгам, их связям? Только то, что Мехмед, кажется, любил её. Но надолго ли? Она отгоняла эти мысли, как надоедливых мух, и снова погружалась в работу. В тот день Джихангир, наигравшись утром, уснул дневным сном. Махпейкер, уложив его, села у окна с вышивкой, она обещала закончить узор на его новых платках к концу недели. Солнце светило ярко, в комнате было тихо, и только игла мерно входила в ткань, выводя замысловатые стежки. Она не слышала шагов. Дверь отворилась без скрипа, и только когда тень упала на её работу, Махпейкер подняла голову. Мехмед стоял на пороге. От неожиданности она дёрнулась, игла вонзилась в палец, и на светлой ткани выступила капля крови. — Ай! — вырвалось у неё, прежде чем она успела прикусить губу. Мехмед, увидев это, шагнул к ней, но она, зажав палец, уже вскочила, собираясь поклониться. — Не надо! — он остановил её жестом. — Не надо кланяться. Прости, я не хотел тебя пугать. Она выдохнула, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. — Шехзаде... я не ждала вас. Джихангир спит, если вы хотели... — Я хотел тебя, — перебил он, и в его голосе была та особенная, тёплая нотка, которую она слышала только в редкие минуты, когда они оставались вдвоём. — Как твоя нога? Не болит? — Проходит, — ответила она, отступая на шаг. — Уже почти не беспокоит. Он кивнул, но не сводил с неё глаз. — Я просил тебя не кланяться, — напомнил он. — Пока ты носишь такие раны, я не требую церемоний. Она хотела возразить, но он уже перевёл взгляд на кровать, где спал Джихангир. — Сколько он ещё будет спать? — спросил Мехмед, понижая голос. — Около часа, — ответила Махпейкер. — Может, чуть больше. Мехмед снова посмотрел на неё. — Тогда слушай, — сказал он. — Как только он проснётся, приходите с ним в сад. Я давно не проводил время с братом, хочу погулять с ним. И у меня есть для тебя подарок. — Подарок? — она удивилась. — Шехзаде, в последнее время вы очень щедры ко мне. Он усмехнулся, и в этой усмешке было что-то мальчишеское, почти озорное. — Для тебя мне и всего мира не жалко. Махпейкер не нашла, что ответить. Она стояла, прижимая к груди вышивку, и смотрела на него, чувствуя, как внутри разливается тепло. Мехмед шагнул к ней, наклонился и, прежде чем она успела опомниться, поцеловал её — легко, почти невесомо, в уголок губ. — Я буду ждать, — сказал он, отстраняясь. — Не опаздывайте. И вышел, так же бесшумно, как и появился. Махпейкер осталась стоять посреди комнаты, прижимая пальцы к губам, которые ещё хранили тепло его поцелуя. Сердце колотилось, как бешеное, и она не знала, радоваться ей или бояться. В окно светило солнце, Джихангир тихо посапывал в своей кроватке, а Махпейкер смотрела на дверь, за которой скрылся Мехмед, и думала о том, что, может быть, не всё так безнадёжно. Может быть, они справятся.