Луна Шехзаде

Вечер опускался на Топкапы медленно, словно нехотя, разливая по мраморным полам густые синие сумерки. В покоях Михримах царил тот особый, уютный полумрак, который бывает только в комнатах, где хозяйка не терпит излишней торжественности. Свечи горели в изящных канделябрах, отбрасывая на стены причудливые тени, и воздух был пропитан ароматом сушёных лепестков роз, Михримах любила этот запах с детства. Махпейкер вошла, когда служанки уже заканчивали накрывать низкий столик. На нём появились серебряные блюда с фруктами, кувшин с шербетом, тонкие лепёшки и мёд в маленькой глиняной плошке. Всё было просто, но изящно, без той показной роскоши, которую Михримах не жаловала. — Проходи, садись, — она сидела на подушках, поджав ноги, и в её домашнем халате из мягкой шерсти она казалась не дочерью султана, а просто уставшей молодой женщиной, которая ждала подругу, чтобы выговориться. — Я уже заждалась. Махпейкер поклонилась, хотя Михримах махнула рукой, чтобы та отбросила церемонии. Девушка опустилась напротив, и их разделял только столик с угощениями. — Как Джихангир? — спросила Михримах, наливая шербет в чаши. — Уснул рано, — ответила Махпейкер. — Назлы-хатун с ним. Он сегодня много бегал, устал. — Хорошо, — Михримах кивнула и отпила из чаши. — А то я боялась, что ты не сможешь прийти. Мы давно не сидели вот так, вдвоём. Махпейкер улыбнулась, и в этой улыбке была тёплая, почти сестринская благодарность. Михримах стала для ней не просто госпожой, а той редкой отдушиной, где можно было не следить за каждым словом, не бояться скрытого смысла. — Я рада, что ты позвала, — сказала она. — Последние дни были тяжёлыми. — Знаю, — Михримах отставила чашу и посмотрела на неё внимательно, почти испытующе. Махпейкер опустила взгляд, взяла лепёшку, покрошила её пальцами, но есть не стала. — Всё нормально. — она поймала взгляд Михримах. — Просто... много забот. — Не ври мне, — мягко сказала Михримах. — Мы же подруги. Они помолчали. Махпейкер чувствовала, что Михримах хочет что-то сказать, но подбирает слова. Наконец, госпожа вздохнула и произнесла: — Эсмахан... она меня уже утомила. Махпейкер удивлённо подняла брови. — Ты говорила, что она умна и приятна в общении. — Говорила, — согласилась Михримах. — И это правда. Но есть в ней что-то, что меня настораживает. Не знаю, как объяснить. Словно она всегда играет роль. Даже когда улыбается, я не могу понять, что у неё на уме. — Ты думаешь, она неискренна с тобой? — Я думаю, она неискренна со всеми, — жёстко сказала Михримах. — И её мать тоже. Эти формальности, эти сладкие речи, они лишь для имиджа. Шах-султан умна, я это признаю. Но доверять ей? Нет. Махпейкер слушала и кивала. Она сама чувствовала то же самое, но боялась произнести вслух. — Эсмахан - моя кузина, — продолжала Михримах, и в её голосе появилась усталая нотка. — Я должна быть с ней учтивой. Должна проводить время, должна делать вид, что мне интересно. Но, честно говоря я устала притворяться. — А она? — осторожно спросила Махпейкер. — Она тоже притворяется? Михримах посмотрела на неё долгим, понимающим взглядом. — Ты хочешь спросить, правда ли, что она без ума от Мехмеда? Махпейкер не ответила, но её молчание было красноречивее любых слов. — Да, — Михримах отставила чашу и откинулась на подушки. — Я уверена в этом. Всё её желание сблизиться со мной это не просто родственная любовь. Она хочет быть ближе к нему. Через меня. Она расспрашивает о его привычках, о том, что он любит, где бывает... — И ты ей рассказываешь? — Махпейкер почувствовала, как внутри кольнула ревность. — Рассказываю то, что не повредит, — усмехнулась Михримах. — Не волнуйся, я не предательница. Она наклонилась вперёд, взяла Махпейкер за руку. — Ты же понимаешь, что она делает это не потому, что я ей интересна. Она хочет быть рядом с Мехмедом. И Шах-султан, я уверена, поддерживает её в этом. Махпейкер опустила глаза. Ей вдруг стало невыносимо тяжело. — Эсмахан — султанская кровь, — тихо сказала она. — Её родословная безупречна. Кто будет против такого брака для наследника? — Матушка будет против, — твёрдо ответила Михримах. — Я знаю её. Она не позволит Шах управлять судьбой Мехмеда. И Мехмед любит только тебя. — Любит ли? — вырвалось у Махпейкер, и она тут же пожалела о своих словах. Михримах сжала её руку крепче. — Не смей сомневаться. Я видела, как он на тебя смотрит. А Эсмахан просто девчонка, которая привыкла получать всё, что захочет. Но Мехмед - не игрушка. Махпейкер молчала, чувствуя, как от этих слов на душе становится легче. — Кстати, — Михримах отпустила её руку и взяла виноградину с блюда, — куда вы сегодня ходили? Я немного следила за вами. Вы направлялись к конюшням. Махпейкер невольно улыбнулась, вспомнив утро. — Мехмед сделал мне подарок. — Подарок? — Михримах приподняла бровь. — Какой? — Лошадь. Серая кобыла с белой гривой. Я назвала её Фрейей. — Лошадь? — переспросила она. — Это не просто подарок, Махпейкер. Это очень щедрый подарок. Таких коней даже не каждому визирю дарят. — Я знаю, — тихо ответила Махпейкер. — Я даже не знала, что сказать. Просто стояла и смотрела. — И правильно сделала, — усмехнулась Михримах. — Мой брат вообще не умеет дарить скромные подарки. Если уж дарит, то так, чтобы все видели. Она вдруг замолчала, прищурилась, всматриваясь в шею Махпейкер. — А это? — она кивнула на ожерелье, которое лежало на ключицах девушки, поблёскивая в свете свечей. Махпейкер инстинктивно коснулась камня пальцами. — Это он тоже подарил. — Я вижу, — Михримах покачала головой, и в её глазах мелькнуло что-то похожее на восхищение. — Дорогая вещь. Очень дорогая. И очень красивая. Знаешь, если бы я была на твоём месте, я бы вообще перестала беспокоиться. Тебя уже задаривают так, что любая наложница позавидует. Лошадь, ожерелье, имя... Думаешь, это просто так? Это всё знаки, Махпейкер. Он показывает всем, что ты - не просто служанка. — Или просто хочет меня утешить, — горько сказала Махпейкер. — Утешить? — Михримах усмехнулась. — Мужчины не дарят таких подарков для утешения. Они дарят их тем, кого хотят видеть рядом. Всегда. Махпейкер хотела ответить, но слова застряли в горле. Вместо этого она взяла чашу с шербетом и сделала глоток, пряча глаза. Они просидели ещё около часа, говорили о пустяках, о вышивке, о новых служанках, о том, как Джихангир вчера разбил любимую вазу Хюррем, и та только рассмеялась, вместо того чтобы наказать. Михримах рассказывала забавные истории из детства, и Махпейкер впервые за долгое время смеялась искренне, легко, забывая о тревогах. Но когда свечи догорели почти до половины, Михримах зевнула и сказала: — Иди, отдохни. Завтра будет новый день. Махпейкер поднялась, обнялась с Михримах и удалилась.

***

Коридоры дворца были пусты. Факелы уже погасили, оставив только редкие масляные лампы, чей неровный свет дрожал на каменных стенах. Махпейкер шла медленно, наслаждаясь тишиной и прохладой. Джихангир спал, Назлы-хатун была с ним, и у неё вдруг образовалось свободное время, то редкое, драгоценное время, когда можно было побыть одной. Она подумала о бане. Тепло, пар, вода - это успокаивало ногу и разгоняло мысли. Она уже давно не была в хаммаме без спешки, без оглядки на чужие взгляды. Почему бы и нет, решила она. Махпейкер свернула в боковой коридор, ведущий к женским баням. Здесь было совсем темно, и она шла на ощупь, придерживаясь рукой за стену. Тишина стояла такая, что слышно было, как потрескивают фитили в лампах. Она вошла в предбанник, и влажный, тёплый воздух обдал её лицо. Здесь было пусто. На скамьях лежали чистые полотенца, в углу курилась амфора с благовониями, и вода в небольших бассейнах тихо плескалась, подогреваемая снизу. Махпейкер положила на скамью свои принадлежности. Мочалку, мыло, баночку с мазью для ноги, и собралась было раздеться, как вдруг услышала звук. Вода лилась. Где-то совсем рядом, за ширмой, кто-то ополаскивался. Сердце Махпейкер ёкнуло. Она замерла, прислушиваясь. Мысль о том, что она не одна, была неприятной, но не критичной, баня принадлежала всем женщинам гарема. Но с того самого дня, когда на неё напали, она стала предельно осторожной. Каждый шорох, каждый незнакомый голос заставляли её напрягаться. Ширма была деревянная, резная, с тонкими щелями между дощечками. Махпейкер заглянула в одну из них и увидела женскую фигуру, сидящую к ней спиной. Волосы были мокрыми, убраны на левое плечо, и вода стекала по гладкой, смугловатой коже. Женщина ополаскивалась из медного кувшина, и её движения были медленными, почти сонными. Фирузе, поняла Махпейкер, и внутри всё сжалось. Компания была не из приятных. Махпейкер вспомнила, как Фирузе нервничала при ней, как избегала прямых вопросов, как паниковала, когда её прижимали. Но сейчас, в тишине бани, она казалась спокойной, почти безмятежной. Лучше уйти, — подумала Махпейкер. — Пока она меня не заметила. Не хватало ещё объяснений и лишних подозрений. Она уже собралась отступить, как вдруг Фирузе, продолжая ополаскиваться, убрала волосы с левого плеча и перекинула их на правое. И Махпейкер увидела. На спине девушки темнел рисунок. Это была не родинка и не шрам, это была татуировка. Чёткая, выведенная чёрной краской, с тонкими линиями, которые складывались в замысловатый символ. Сердце Махпейкер забилось где-то в горле. Она прищурилась, всматриваясь. Этот символ был ей знаком. Не по дворцу, не по гарему. По книгам, которые бабушка Агния хранила на чердаке их старого дома. По гравюрам, изображавшим великие династии Востока. Это был знак Сефевидов. Махпейкер почувствовала, как холодок пробежал по спине. Сефевиды - давние враги Османов, персидская династия, с которой султаны воевали веками. И их символ здесь, в гареме, на теле женщины, которая спит с Повелителем, которая лечила его сына, которая была в доверии Хюррем. Как она могла сюда попасть? — пронеслось в голове у Махпейкер. — Кто ей помогал? Хатидже? Афифе? Они знают? Или они сами — жертвы обмана? Мысли путались, и в этом смятении Махпейкер потеряла бдительность. Её нога скользнула по мокрому полу, и она, чтобы не упасть, схватилась за край ширмы. Та заскрипела. Фирузе замерла. — Кто здесь? — спросила она, не оборачиваясь. Голос её был спокойным, но в нём чувствовалось напряжение. Махпейкер не ответила. Она поняла, что времени нет. Если Фирузе её увидит, она может что-то заподозрить, может предупредить своих покровителей, может уничтожить улики. Надо было уходить. Она бесшумно, насколько могла, отступила от ширмы, схватила свои вещи со скамьи и, даже не одеваясь, выскочила в коридор. Дверь хлопнула. Фирузе обернулась. Она увидела только мелькнувшую тень и услышала удаляющиеся шаги. Её лицо побледнело, руки задрожали. — Кто? — повторила она, но ответом был лишь холодный воздух из приоткрытой двери. Махпейкер бежала по коридору, не чувствуя ног. Сердце колотилось где-то в горле, дыхание перехватывало. Она не помнила, как добралась до покоев Хюррем, только что была в бане, и вот уже стоит перед дверью. Девушка быстро вошла в покои и разбудила госпожу. — Что случилось? — спросила та сонно. — Фирузе, — выдохнула Махпейкер, — У неё на плече татуировка. Символ Сефевидов. Я видела. Хюррем замерла. Её лицо, только что сонное, стало жёстким, почти каменным. — Ты уверена? — спросила она. — Я видела своими глазами, — твёрдо сказала Махпейкер. — Я не могла ошибиться. Этот символ... он у меня перед глазами до сих пор. — Ты никому не говорила? — Нет, госпожа. Я сразу побежала к вам. — Хорошо, — Хюррем встала, прошлась по комнате. — Хорошо, — повторила она, и в её голосе появилась та стальная нотка, которая означала, что она приняла решение. — Мы не можем действовать опрометчиво. Нужны доказательства, которые невозможно будет опровергнуть. — Татуировка — уже доказательство, — сказала Махпейкер. Хюррем кивнула, но решила пока не принимать решений на сонную голову, — Иди. Отдыхай. Завтра начнём.

***

Утро в покоях Хюррем было хмурым. Свечи уже погасли, но их ещё не заменили новыми, и серая, предрассветная полутьма придавала лицам женщин суровое, почти зловещее выражение. Махпейкер вошла без стука, её уже ждали. Хюррем сидела на диване, прямая, как стрела, в утреннем халате из тёмно-синего шёлка, и её пальцы, унизанные кольцами, нервно перебирали край пояса. Рядом, чуть поодаль, замер Сюмбюль-ага. На его обычно невозмутимом лице читалась тревога, та особая, глубокая тревога, которая бывает у людей, знающих цену дворцовым тайнам. — Рассказывай, — сказала Хюррем, не тратя времени на приветствия. — Всё, что ты видела. Каждую деталь. Махпейкер опустилась на колени перед госпожой, не столько из почтения, сколько от усталости. Ночь она почти не спала, и в голове всё ещё кружились обрывки вчерашнего: пар, плеск воды, тёмный символ на белой коже. — Я пришла в баню, — начала она тихо. — Думала, что одна. Но услышала, как льётся вода. Подошла к ширме и увидела Фирузе. Она сидела ко мне спиной, ополаскивалась. Хюррем слушала, не перебивая, её голубые, глубокие глаза впивались в лицо Махпейкер. — Я уже хотела уйти, чтобы не привлекать внимания, — продолжала Махпейкер. — Но в какой-то момент она перекинула волосы с одного плеча на другое. И я увидела у неё на спине рисунок. — Какой? — голос Хюррем стал тише, но острее. Махпейкер закрыла глаза, пытаясь восстановить в памяти каждую линию. — Восьмиугольная звезда, — сказала она медленно. — В центре - лев. А за его спиной - солнце. Лучи расходятся во все стороны. Сюмбюль, до сих пор стоявший неподвижно, вдруг сделал шаг вперёд. Его лицо побледнело. — Ты уверена? — спросил он со страхом в голосе,который Махпейкер у него слышала впервые. — Я не могла ошибиться, — твёрдо ответила она. — Я уже видела этот символ раньше. В книгах моей бабушки, на родине. Там были гравюры великих династий Востока. Хюррем перевела взгляд на Сюмбюля. — Ты знаешь, что это? Евнух сглотнул, и его кадык дёрнулся. — Если госпожа позволит... это может быть символом Сефевидской династии. Восьмиугольная звезда, лев и солнце - их древняя эмблема. Такую татуировку могли наносить людям, служившим персидскому двору. Фирузе может оказаться шпионкой — Шпионкой? — переспросила Хюррем, и в её голосе зазвенел металл. — Если Фирузе действительно носила этот знак, то она не просто наложница. Она - агент Тахмаспа. Подосланная, чтобы собирать сведения, влиять на Повелителя, а может быть, и уничтожить его врагов изнутри. Тишина, повисшая в комнате, была такой плотной, что можно было разрезать ножом. Махпейкер смотрела на Хюррем и видела, как меняется её лицо, уходит усталость, появляется холодная, расчётливая решимость. — Эта тварь, — прошептала Хюррем. — Эта змея... она спала с моим мужем. Она жила в моём доме, ела мой хлеб, была с моими детьми. И всё это время... Она не закончила. Встала, прошлась по комнате, и её халат шуршал, как крылья ночной птицы. — Нам нужно признание, — сказала она, остановившись у окна. — Татуировка - улика, но не доказательство. Она может сказать, что это родимое пятно, что я всё выдумала. Нужно, чтобы она сама... или чтобы кто-то из её покровителей... — Госпожа, — тихо сказала Махпейкер. — Я не знаю, как вам помочь. Я рассказала всё, что знаю. Дальше - ваше решение. Хюррем повернулась к ней, и в её глазах мелькнуло что-то похожее на благодарность. — Ты сделала достаточно, — сказала она. — Больше чем достаточно. Ты спасла не только меня, но, возможно, всю империю. Иди. Присматривай за Джихангиром. А с Фирузе я разберусь сама. — Но, госпожа... — Иди, — повторила Хюррем, с той властностью, которая не терпела возражений. — Сегодня тебе лучше не попадаться ей на глаза. Если она узнает, что это ты её выдала... Махпейкер кивнула, поклонилась и вышла. В коридоре она перевела дух и почувствовала, как дрожат колени.

***

В покоях Фирузе царила тишина, тяжёлая, напряжённая, предгрозовая. Девушка сидела у окна, обхватив колени руками, и смотрела в сад, но не видела ни деревьев, ни цветов, ни голубого неба. Перед её глазами стояла вчерашняя тень за ширмой, шум, стук двери, холодный воздух из коридора. Афифе-хатун, старая калфа, сидела напротив, и её маленькие, заплывшие жиром глазки не отрывались от лица Фирузе. — Ты какая-то не такая, — сказала она с подозрением. — Всю ночь не спала? Мечешься, вздыхаешь. Что случилось? — Ничего, — ответила Фирузе, не поворачиваясь. — Просто... плохие сны. — Сны? — Афифе усмехнулась. — В гареме снятся только те, кого боятся. Ты боишься? Чего? Фирузе промолчала. Она не могла рассказать калфе правду о татуировке, о своём происхождении, о том, что её, возможно, раскрыли. Афифе была предана Хатидже, но не настолько, чтобы умереть за персидскую шпионку. Если она узнает, кто такая Фирузе на самом деле, она первая приведёт стражу. — Тебе нужно отдохнуть, — сказала Афифе, поднимаясь. — Я распоряжусь, чтобы принесли успокоительный отвар. — Не надо, — резко ответила Фирузе, и в её голосе прозвучал страх. — Я сама. Афифе снова села, и её глаза стали ещё уже. — Ты что-то скрываешь, — сказала она. — Я это чую. И если ты думаешь, что можешь обмануть меня... Она не договорила, потому что в коридоре раздался голос глашатая: — Дорогу, Хасеки Хюррем Султан Хазрет Лери! Фирузе вскочила, её лицо стало белым, как мел. Афифе тоже поднялась, поправила платок и склонилась в поклоне. Дверь распахнулась. Хюррем вошла, и за ней, как тень, следовал Сюмбюль-ага. У дверей, замерли стражники. Двое здоровенных евнухов с обнажёнными ятаганами. — Встаньте, — холодно сказала Хюррем, окидывая комнату взглядом. Афифе и Фирузе выпрямились. Старая калфа выглядела растерянной, но пыталась держаться. Фирузе же тряслась, как осиновый лист, и не могла поднять глаз. — Госпожа, — начала Афифе, — какая честь... Вы не предупредили, мы бы подготовились... — Молчать, — оборвала её Хюррем. — Я не к тебе. Она подошла к Фирузе, остановилась в шаге. — Фирузе-хатун, — сказала она тихо, но в этой тишине чувствовалась такая сила, что у Афифе перехватило дыхание. — У меня к тебе один вопрос. — Я... слушаю, госпожа, — выдавила Фирузе. — Покажи спину. Тишина стала ещё плотнее. Афифе перевела взгляд с Хюррем на Фирузе, и в её глазах мелькнуло недоумение. — Госпожа, — начала она, — зачем... — Я не к тебе обращалась, — Хюррем даже не посмотрела в её сторону. — Я сказала - покажи спину. Немедленно. Фирузе стояла неподвижно. Её лицо было белым, как бумага, и по щекам текли слёзы, но она не двигалась. — Ты слышала, что велела госпожа? — вмешалась Афифе. — Что ты встала, как истукан? Покажи спину, не заставляй ждать! Фирузе поняла, что противиться больше нет смысла. Вчера в бане ей не показалось, кто-то её видел, кто-то выдал. И этот кто-то был настолько близок к Хюррем, что госпожа уже знала всё. Медленно, словно в воду, она опустилась на колени, потом, дрожащими пальцами, расстегнула верхние пуговицы платья. Ткань сползла с плеча, и на свет явилась татуировка - восьмиугольная звезда, лев и солнце, чётко выведенные чёрной краской. Афифе ахнула, прижав руки к груди. Её лицо, и без того бледное, стало пепельным. — Что это? — прошептала она. — Что это, проклятая? Хюррем не ответила. Она смотрела на татуировку, и на её губах появилась улыбка - та самая, победная, которую она редко кому показывала. — Звезда, — сказала она, словно размышляя вслух. — Лев. Солнце. Символ Сефевидов. — Она повернулась к Афифе. — Ты знала? — Нет, госпожа! — взвизгнула Афифе. — Клянусь Аллахом, нет! Я не знала! Она говорила, что это родимое пятно, что стесняется его, поэтому не ходит в общую баню... — Ты - главная калфа гарема, — перебила её Хюррем. — Твоя обязанность - проверять каждую девушку, которая попадает в эти стены. Осматривать их, выяснять, кто они, откуда, кому служат. И ты, — её голос стал жёстче, — допустила, чтобы персидская шпионка спала с Повелителем. Чтобы она жила в моём доме. Афифе рухнула на колени, её губы тряслись. — Госпожа, простите! Я не знала! Повелитель сам выбрал её, я не могла... — Молчать! — рявкнула Хюррем. Она повернулась к двери и крикнула: — Стража! Два евнуха мгновенно вошли в комнату. — Эту женщину, — Хюррем указала на Фирузе, — взять и отвести в темницу. Лично проследите, чтобы она ни с кем не говорила. Ни с кем. Поняли? — Слушаемся, госпожа! — ответили они в унисон. Фирузе, всё ещё стоявшая на коленях, вдруг заплакала навзрыд. Она ухватилась за подол платья Хюррем. — Госпожа! — закричала она. — Пощадите! Я не хотела! Умоляю вас! Хюррем посмотрела на неё сверху вниз, и в её глазах не было ни жалости, ни сострадания. Только холод, только ледяное, выверенное презрение. — Ты спала с моим мужем, — сказала она тихо, почти шёпотом. — Ты притворялась, что служишь мне. Ты хотела уничтожить всё, что я строила годами. И ты просишь пощады? — Я... я... — Уведите, — бросила Хюррем стражникам, и те подхватили Фирузе под руки. Девушка не сопротивлялась. Она только плакала, закрыв лицо руками, и её всхлипывания затихали в коридоре. Когда дверь закрылась, Хюррем повернулась к Афифе. Та всё ещё стояла на коленях, и её лицо было мокрым от слёз. — А теперь ты, — сказала Хюррем. — Как это случилось, что шпионку не обнаружили при входе в гарем? Как это случилось, что ты, главная калфа, допустила, чтобы она оказалась в постели Повелителя? — Госпожа, — залепетала Афифе, — я... я думала... она была так скромна, так тиха... я не могла предположить... — Ты не могла предположить? — перебила Хюррем, и в её голосе зазвенела ярость. — Ты не могла предположить, что персидская шпионка попытается проникнуть в гарем? Твоя работа - предполагать! Твоя работа - проверять, выяснять, копать! — Госпожа, я не виновата! Повелитель сам выбрал её, сам! — Повелитель выбирает из тех, кого ты ему предлагаешь! — закричала Хюррем. — Если бы ты сделала свою работу, эта тварь никогда бы не переступила порог его покоев! Афифе открыла рот, чтобы оправдаться, но Хюррем жестом остановила её. — Молчи, — сказала она. — Я не желаю слушать твои оправдания. Ты допустила ошибку. Она повернулась и, не прощаясь, вышла из комнаты. Сюмбюль, молчавший всё это время, бросил на Афифе короткий, почти сочувственный взгляд и последовал за госпожой.

***

День тянулся медленно. Махпейкер почти не отходила от Джихангира, следуя наказу Хюррем- не высовываться, не попадаться на глаза тем, кто мог бы связать её с утренними событиями. Она сидела в детской комнате, убаюкивала мальчика, рассказывала ему сказки, играла с ним в деревянные кубики, но мысли её витали далеко. Джихангир, чувствуя её рассеянность, то и дело дёргал за рукав. — Махпейкер, ты грустная? — спросил он, когда она в пятый раз уставилась в окно, не видя ничего. — Нет, маленький шехзаде, — она улыбнулась, заставляя себя вернуться в реальность. — Просто задумалась. — О чём? — О том, как быстро бежит время, — сказала она, поглаживая его по голове. — Вот ты уже такой большой, а помню, как ты впервые улыбнулся мне. — Я тебе улыбнулся, потому что ты добрая, — серьёзно сказал Джихангир. — А злых людей я не люблю. Махпейкер невольно вздрогнула. «Злые люди» - какое простое, детское определение для тех, кто плетёт интриги, кто подсылает убийц, кто продаёт свою родину ради власти. Ей вдруг стало не по себе от того, что этот чистый, незамутнённый ребёнок живёт в мире, где такие понятия, как «зло», существуют не только в сказках. — Ты прав, — тихо сказала она. — Злых людей не надо любить. Но иногда они умеют прятаться за добрыми улыбками. — Как змеи? — спросил Джихангир, и в его глазах мелькнуло понимание, не по-детски глубокое. — Как змеи, — кивнула Махпейкер. Они помолчали. Джихангир взял её за руку и прижался щекой к её ладони. — Ты не змея, — сказал он. — Ты - моя Махпейкер. Ты - добрая. У неё защипало в глазах. Она наклонилась и поцеловала его в макушку. — А ты - мой самый лучший шехзаде. Так прошёл день. Назлы-хатун приносила еду, но Махпейкер почти не притронулась к ней, кусок в горло не лез. Она пила воду, иногда отвар из ромашки, который сама же и заварила, и всё ждала. Ждала вестей, ждала, когда Хюррем вернётся, ждала, чем кончится эта история. К вечеру, когда Джихангира уложили спать, Махпейкер не выдержала. Она осторожно вышла в коридор и, стараясь ступать бесшумно, направилась к покоям Хюррем. Госпожа была уже там. Она сидела на диване, устало откинувшись на подушки, и пила шербет маленькими глотками. Её лицо было бледным, под глазами залегли тени, но в глазах горел тот особенный, победный огонь, который Махпейкер видела у неё только в минуты триумфа. — Входи, — сказала Хюррем, не глядя на дверь. — Я знала, что ты придёшь. Махпейкер опустилась на колени, но Хюррем махнула рукой. — Садись рядом. Сегодня ты заслужила право сидеть, а не стоять на коленях. Девушка поднялась и осторожно присела на край дивана. — Госпожа, — начала она, — я не хочу отнимать ваше время, но... — Но тебе не терпится узнать, что будет с Фирузе? — закончила за неё Хюррем, и в её голосе прозвучала лёгкая усмешка. — Понимаю. Мне бы тоже не терпелось. Она отставила чашу и повернулась к Махпейкер. — Ты сделала великое дело, — сказала она серьёзно. — Я не знаю, как тебя благодарить. Если бы не твоя наблюдательность, эта тварь до сих пор ползала бы по моему дому и отравляла жизнь моей семьи. — Я просто делала то, что велел долг, госпожа, — тихо ответила Махпейкер. — И страх. Когда я увидела этот символ, мне стало страшно за вас, за Джихангира, за всех. — Страх - хороший советчик, — кивнула Хюррем. — Он не даёт расслабиться. Но сейчас я хочу спросить тебя, что, по-твоему, мы должны сделать с Фирузе? Махпейкер растерялась. Она не ожидала, что госпожа спросит её мнения. — Я не знаю, госпожа. Она - шпионка. Она предала вас, предала Повелителя, предала империю. Но она тоже человек. И, возможно, её заставили. — Заставили? — Хюррем усмехнулась, но в усмешке не было злости. — Ты слишком добра, Махпейкер. В гареме доброта - роскошь, которую не все могут себе позволить. Но я ценю твоё сердце. Оно чистое. Она хотела сказать что-то ещё, но в этот момент дверь отворилась, и в комнату бесшумно вошёл Сюмбюль-ага. — Госпожа, — сказал он, склоняясь в поклоне. — Повелитель желает вас видеть. Немедленно. Хюррем не удивилась. Она медленно поднялась, поправила платье, и на её губах появилась та самая, знакомая Махпейкер улыбка, спокойная, уверенная, почти надменная. — Что ж, — сказала она. — Видимо, сейчас я пойду отчитываться за шкуру этой змеи. Повелитель, должно быть, уже всё знает. — Госпожа, — Махпейкер тоже встала. — Вы не боитесь? — Чего? — Хюррем посмотрела на неё без тени страха. — Того, что он разозлится на меня за то, что я раскрыла шпионку? Или того, что он всё ещё любит её? Нет, Махпейкер. Я боюсь только одного, потерять то, что завоевала. А эта женщина, она всего лишь пешка. Её судьбу решит Повелитель. Но я сделаю всё, чтобы она ответила за свои преступления. Она подошла к Махпейкер, взяла её за руки. — Ты жди меня. Не уходи. Когда я вернусь, мы поговорим. Хорошо? — Хорошо, госпожа, — ответила Махпейкер, чувствуя, как тепло разливается в груди от этого жеста. Хюррем отпустила её руки и, кивнув Сюмбюлю, вышла. Дверь закрылась, и Махпейкер осталась одна.