Луна Шехзаде

Джихангир, проснувшись раньше обычного, был полон энергии и нетерпения. Он крутился на месте, пока Махпейкер поправляла ему воротник, и то и дело выглядывал в окно. — Мы идём в сад? — спрашивал он в десятый раз. — Скоро? А Мехмед уже там? — Скоро, маленький шехзаде, — улыбалась Махпейкер, застёгивая последнюю пуговицу на его кафтанчике. — Как только ты поешь, мы сразу пойдём. — Я уже поел! — возразил Джихангир, хотя перед ним стояла почти нетронутая тарелка с фруктами. — Тогда доедай, и пойдём, — терпеливо сказала она. Наконец, когда мальчик кое-как проглотил несколько кусочков дыни и вытер руки о салфетку, они вышли в коридор. Джихангир, схватив Махпейкер за руку, тянул её вперёд, словно боялся, что сад может исчезнуть, если они опоздают хоть на минуту. У самого выхода из гаремной части дворца их ждал «сюрприз». — Махпейкер-хатун, — раздался знакомый голос, и она подняла глаза. У стены, выпрямившись, как струна, стоял Ильяс. На нём был лёгкий доспех, но без меча, только кинжал на поясе. — Ильяс-ага? — удивилась Махпейкер, останавливаясь. — Что вы здесь делаете? — По приказу шехзаде. Я должен сопровождать вас в саду. Чтобы с вами и маленьким шехзаде ничего не случилось. Махпейкер невольно усмехнулась, и от неожиданности, и от той странной заботы, которая сквозила в этом распоряжении. Неужели Мехмед действительно настолько беспокоится за неё, что приставил личную охрану? Или это был не только жест заботы, но и способ показать остальным, что она не просто служанка? — Шехзаде слишком осторожен, — сказала она, стараясь, чтобы голос звучал легко. — Со мной ничего не случится. Но раз он приказал... Она сделала шаг вперёд, и Ильяс, чуть поклонившись, пошёл рядом, чуть позади. Джихангир, который всё это время с любопытством разглядывал незнакомого воина, дёрнул Махпейкер за рукав. — А это кто? — громко спросил он, показывая пальцем на Ильяса. — Это Ильяс-ага, — ответила Махпейкер, не глядя на сопровождающего. — Он помогает твоему брату. — А он воин? — Джихангир не унимался. — У него есть меч? А он кого-нибудь убивал? — Шехзаде, такие вопросы не задают, — мягко одёрнула его Махпейкер, но Ильяс, услышав, усмехнулся. — Вопросы хорошего воина, шехзаде, — сказал он, впервые с тёплой живой ноткой. — Меч есть. А убивал ли… о таких вещах не рассказывают при дамах. Джихангир засиял, услышав слово «воин». Он отпустил руку Махпейкер и подбежал к Ильясу, заглядывая тому снизу вверх. — А ты научишь меня драться на мечах? — Когда вырастете, господин, — ответил он. — Тогда и поговорим. — Я уже большой! — обиделся Джихангир. — Мне почти пять! — Почти, — согласился Ильяс. — А когда будет семь, приходите. Я покажу пару приёмов. Джихангир, довольный, снова переключил внимание на Махпейкер, но теперь то и дело бросал восторженные взгляды на Ильяса. Махпейкер же, идя чуть впереди, чувствовала на себе другой взгляд, тот, который она старалась не замечать. Ильяс смотрел на неё, и в его глазах было то, что она уже видела раньше. Она надеялась, что это ей только кажется. — Махпейкер-хатун, — вдруг сказал он, и она вздрогнула, потому что он произнёс её имя с какой-то особой, почтительной нежностью. — Вы сегодня хорошо выглядите. — Благодарю, — сухо ответила она, не оборачиваясь. — Но вам не стоит тратить слова на комплименты служанке. — Я сказал правду. Махпейкер ускорила шаг, делая вид, что не расслышала.

***

Они шли по выложенной камнем дорожке, огибая внутренний двор. Джихангир, увлечённый беседой с Ильясом, расспрашивал его о службе, о тренировках, о том, сколько врагов он победил. Ильяс отвечал уклончиво, но терпеливо, и Махпейкер краем уха слышала их разговор. Она старалась не думать о том, почему Мехмед отправил с ними именно Ильяса. Может, потому что доверял ему больше других? Или потому, что хотел, чтобы она привыкла к его присутствию? Она отогнала эту мысль. Вход в дворцовый сад был украшен резной аркой, увитой молодым плющом. Дорожка здесь становилась шире, посыпанная мелким гравием, который хрустел под ногами. Впереди, между аккуратно подстриженными кустами, уже виднелись первые цветы. Джихангир, завидев простор, вырвался вперёд, и Махпейкер не успела схватить его за руку. Мальчик побежал по дорожке, прямо к небольшой беседке, где, как вдруг заметила Махпейкер, стояли две женские фигуры. — Джихангир, стой! — крикнула она, но было поздно. Мальчик уже добежал до беседки и повис на руке одной из женщин, радостно крича: — Михримах! Михримах, это ты! Махпейкер остановилась как вкопанная. Сердце ухнуло в пятки, потому что рядом с Михримах стояла Эсмахан Султан. — Всё хорошо, — услышала она за спиной спокойный голос Ильяса. — Не волнуйтесь. Это же родственники. Махпейкер кивнула, заставляя себя успокоиться, и пошла вперёд. Ильяс чуть позади, держась на почтительном расстоянии. Когда она подошла к беседке, Михримах уже стояла на корточках, обняв брата, и что-то шептала ему на ухо. Джихангир смеялся, запрокинув голову, и было видно, как он счастлив. — Госпожа, — Махпейкер поклонилась Михримах, затем повернулась к Эсмахан и склонилась ниже. — Госпожа. Простите, что не успела остановить шехзаде. Он так рвался вперёд. — Всё хорошо, — ответила Михримах, поднимаясь. — Ты здесь по делу? — Шехзаде Мехмед пригласил нас. Сказал, что хочет провести время с братом. — А, понимаю, — Михримах кивнула. — Он говорил, что соскучился. Эсмахан, до сих пор молчавшая, вдруг усмехнулась. Её взгляд скользнул по Махпейкер, задержался на Ильясе, стоявшем позади, и снова вернулся к девушке. — А кто это с тобой? — спросила она, с той особой, ядовитой ноткой в голосе, которую Махпейкер уже слышала в прошлый раз. — Почему ты ходишь с посторонним мужчиной? Махпейкер открыла рот, чтобы ответить, но Ильяс опередил её. Он шагнул вперёд, поклонился и сказал ровно, по-солдатски чётко: — Прошу прощения, госпожа. Я - Ильяс, телохранитель шехзаде Мехмеда. По его приказу я сопровождаю Махпейкер хатун и маленького шехзаде, чтобы обезопасить их от возможных неприятностей. Эсмахан подняла бровь, и на её лице появилось выражение, которое Махпейкер не могла прочитать, то ли насмешка, то ли удивление. — Телохранитель, — протянула она. — Для обычной рабыни? Зачем же такой чести удостоилась эта служанка? Кому она вообще нужна? — Она нужна шехзаде, — жёстко ответил Ильяс. Повисла неловкая тишина. Михримах, чувствуя напряжение, взяла Джихангира за руку и отошла с ним на несколько шагов, что-то рассказывая о цветах. Эсмахан же не сводила глаз с Махпейкер, и в этом взгляде было столько презрения, что у той перехватило дыхание. Но ответить она не успела. — Дорогу шехзаде Мехмед Хазретлери! — раздался звонкий голос глашатая, и все, кто был в саду, замерли. Махпейкер опустилась в поклоне, чувствуя, как колотится сердце. Краем глаза она видела, как Эсмахан, чуть помедлив, тоже склонилась, а Михримах, отпустив Джихангира, сделала шаг навстречу брату. Мехмед появился из-за поворота аллеи. На нём был простой, но дорогой кафтан цвета тёмной зелени. Он шёл быстро, но не спеша, и его взгляд сразу нашёл Махпейкер. Он подошёл к ней первым. — Встань, — сказал он тихо, касаясь пальцами её локтя, помогая выпрямиться. — Я же просил тебя не кланяться мне. Забыла? Это было сказано без упрёка, с той особой, тёплой ноткой, будто они тут наедине. Она подняла голову и встретилась с ним взглядом, и ей вдруг очень захотелось, чтобы остальные люди вокруг исчезли. Но это длилось не дольше удара сердца. Мехмед отпустил её локоть и повернулся к остальным. — Михримах, — он кивнул сестре. — Эсмахан. Рад вас видеть. Эсмахан, оправившись от неожиданности, ответила с лёгкой, почти кокетливой улыбкой: — Доброе утро, кузен. Какой приятный сюрприз. — Дворец вам нравится? — О, он прекрасен, — ответила Эсмахан с мягким, почти мурлыкающим голосом. — Я и не ожидала, что в Топкапы так красиво. Ваш отец - великий правитель, и дворец это отражает. — Рад, что вы оценили, — сухо ответил Мехмед и, повернувшись к Ильясу, добавил: — Ты можешь быть свободен. Ступай. Ильяс поклонился и, бросив короткий взгляд на Махпейкер, удалился. Обычный взгляд, в котором не было ничего, кроме привычной собранности, но Махпейкер почему-то стало легче, когда он ушёл. Мехмед перевёл взгляд на сестру. — Михримах, вы давно здесь? — Нет, только что пришли, — ответила та, подходя ближе. — Джихангир нас нашёл раньше, чем мы успели дойти до фонтана. Мехмед улыбнулся и опустился на корточки перед братом. — Джихангир, пойдём со мной, — сказал он. — Я хочу показать тебе кое-что интересное. — Что? — Джихангир, который уже успел заскучать, вскочил на месте. — Что покажешь? — Увидишь, — Мехмед подмигнул ему. — Это секрет. Мальчик, не раздумывая, перебежал к брату и схватил его за руку. Мехмед выпрямился и, взяв Джихангира за руку, повернулся к сёстрам. — Мы пойдём, — сказал он. — Хорошего вам дня. — И вам, — ответила Михримах.  Эсмахан промолчала, но её лицо, ещё недавно такое приветливое, окаменело. Она смотрела, как Мехмед, взяв брата за руку, жестом подозвал Махпейкер, и та, коротко поклонившись, пошла рядом с ними. Махпейкер, проходя мимо Эсмахан, чувствовала на себе её взгляд. Тяжёлый, полный невысказанной злобы. Она не обернулась, но могла поклясться, что видела этот взгляд краем глаза.

***

Они шли по аллее, усыпанной пожухлыми листьями, и тишину нарушал только весёлый щебет Джихангира, который успел забыть о недавнем напряжении и теперь тянул брата вперёд, к ещё неведомому приключению. Мехмед отвечал ему спокойно, с той лёгкой улыбкой, которая появлялась у него только в редкие минуты, когда он забывал о своём положении и оставался просто старшим братом. Махпейкер шла чуть позади, и её мысли то и дело возвращались к Ильясу, к его взглядам, к тому, как Мехмед распорядился её безопасностью. Она понимала, что это жест заботы, но внутри шевелилась глухая, невысказанная обида. Неужели он считает её настолько слабой, что она не может пройти по дворцу без охраны? Неужели все её испытания ничего не показали? — Мехмед, — она осмелилась позвать его по имени, когда Джихангир на мгновение отвлёкся на пролетевшую мимо бабочку. — Я хотела спросить... — Спрашивай. — Зачем ты приставил ко мне Ильяса? — слова вылетели быстрее, чем она успела их обдумать. — Я не беспомощная калека. Я уже многое пережила и, как видишь, жива до сих пор. Сама. Мехмед остановился. Джихангир, увлечённый бабочкой, пробежал немного вперёд, и пришлось его окликнуть. Мехмед повернулся к Махпейкер, и в его глазах она увидела не раздражение, а что-то более сложное, смесь беспокойства и твёрдой решимости. — Я знаю, что ты сильная, — сказал он негромко, чтобы Джихангир не слышал. — Ты доказала это не раз. Но сила не защищает от кинжала в спину. Ильяс нужен не потому, что я в тебе сомневаюсь. А потому, что я не хочу больше рисковать. — Но я же не хожу одна по тёмным коридорам, — возразила она, чувствуя, как внутри поднимается волна упрямства. — Со мной всегда есть кто-то из слуг. Или Назлы хатун. Или Джихангир. — Джихангир - ребёнок, — жёстко сказал Мехмед. — Он не сможет тебя защитить. А Назлы - такая же молодая девушка. Ты нужна мне живой, Махпейкер. И я буду посылать Ильяса, когда посчитаю нужным. Это не обсуждается. Он отвернулся и пошёл дальше, давая понять, что разговор окончен. Махпейкер вздохнула, но спорить не стала. Джихангир, наконец, поймал свою бабочку, вернее, только проводил её взглядом, и снова уцепился за руку брата. — А куда мы идём? — спросил он в сотый раз. — Мехмед, ну скажи! — К моим любимым животным. — К лошадям? К лошадям! — закричал Джихангир, догадавшись. — Я хочу к лошадям! Мехмед, а у тебя есть белая лошадь? А вороная? А маленькая? А я могу на ней прокатиться? Дорога до конюшен оказалась недолгой. Они вышли на просторный двор, вымощенный крупным булыжником, где воздух пах сеном, лошадиным потом и кожей сбруй. Джихангир, увидев животных, едва не вырвался вперёд, но Мехмед удержал его за плечо. — Тихо, — сказал он. — Сначала познакомимся с одной. А потом, если захочешь, покатаем тебя на пони. — На пони! — Джихангир засиял. — Я хочу на пони! Махпейкер огляделась. Конюшни были большими, ухоженными. В стойлах стояли кони разных мастей - гнедые, вороные, серые в яблоках. Но один из них, выведенный отдельно от остальных, привлёк её внимание. Это была кобыла необычного, пепельно-серого окраса, почти серебристого, с густой белой гривой, заплетённой в мелкие косички. Она стояла спокойно, лишь изредка постукивала копытом, и её большие тёмные глаза смотрели на мир с каким-то удивительным, почти человеческим спокойствием. Мехмед подошёл к кобыле, погладил её по морде, и та тихо фыркнула, ткнувшись носом ему в ладонь. — А теперь, — сказал он, повернувшись к Махпейкер, — подожди здесь. Он отошёл в сторону и подозвал девушку, которую Махпейкер уже видела однажды — на приёме, когда Кираз-ага срочно искал прислугу для сада. Тогда она мелькнула и исчезла, а теперь стояла перед ними. Скромная, с опущенными глазами, в простом сером платье. — Клара, — сказал Мехмед, и Махпейкер вдруг почувствовала, как внутри всё сжалось. Клара. Та самая, которую отправили тогда в сад. Та, о которой шептались в гареме. — Отведи шехзаде к маленьким пони. Там его уже ждёт Рустем-ага. Пусть покатает его, но осторожно. — Слушаюсь, шехзаде, — тихо ответила девушка и, взяв Джихангира за руку, повела его к другому концу конюшни. Мальчик, увлечённый предстоящим развлечением, даже не обернулся. А Махпейкер смотрела, как Клара, ведя Джихангира, бросила короткий, быстрый взгляд на Мехмеда, взгляд, в котором было что-то, что заставило кровь отлиться от лица. Она промолчала. Сделала вид, что не заметила. — Идём, — сказал Мехмед, беря её за руку и подводя к серой кобыле. — Это теперь твоя. Махпейкер замерла. Она смотрела то на него, то на лошадь, и не могла вымолвить ни слова. Ей казалось, что она ослышалась. — Что? — наконец выдохнула она. — Я сказал, что это твоя лошадь. — немного помолчав, Мехмед продолжил — Я ведь помню тебя тогда на балконе, такой одинокой… Мне показалось, что в этих стенах у тебя должен быть друг. Настоящий, который не предаст. И эта кобыла очень тебе подходит. — Но... — Махпейкер провела рукой по гриве, чувствуя, как мягкие волосы скользят между пальцами. — Шехзаде, это слишком... Я не заслужила... — Не начинай, — перебил он. — Ты заслужила гораздо больше. И не смей говорить иначе. Лошадь, будто поняв, что речь идёт о ней, повернула голову и ткнулась носом в плечо Махпейкер. Девушка ахнула от неожиданности, а потом рассмеялась, легко, свободно, впервые за долгое время. — Какая она... — прошептала она, гладя животное по морде. — Как её зовут? — Никак, — ответил Мехмед. — Ты выберешь ей имя. Махпейкер задумалась, поглаживая тёплую, бархатистую морду. В голове пронеслись имена - красивые, звучные, но ни одно не подходило. А потом вдруг всплыло то, что она когда-то читала в старой книге, которую бабушка хранила на чердаке. — Фрейя, — сказала она тихо, поглаживая животное. — Фрейя? — Мехмед удивился. — Что это значит? — Это имя одной из богинь, — объяснила Махпейкер, не отрывая взгляда от лошади. — В северных сказаниях. Она была богиней любви и красоты, но также покровительницей воинов. Ей приносили дары те, кто искал свободу. Мехмед усмехнулся. — Тогда пусть будет Фрейя. Очень подходящее имя. Лошадь, словно услышав своё имя, фыркнула и мотнула головой, отчего косички в её гриве заплясали. Махпейкер невольно улыбнулась, чувствуя, как внутри разливается тепло. — Спасибо, — сказала она, наконец поворачиваясь к Мехмеду. — Я правда не знаю, чем заслужила такой подарок. — Ты заслужила его тем, что ты есть. А теперь скажи, как твоя нога? — Хорошо, — удивившись резкой смене темы, ответила Махпейкер. — Заживает. — Тогда, — Мехмед повернулся к конюху, стоявшему в отдалении, — оседлайте Фрейю. И побыстрее. Конюх поклонился и скрылся в подсобке за сбруей. Махпейкер растерянно посмотрела на Мехмеда. — Зачем? Я не умею кататься. — Научишься, — просто ответил он. — Я буду рядом. — Но я боюсь. Мехмед подошёл ближе, взял её за руку. — Я не дам тебе упасть, — сказал он тихо, так, чтобы никто не слышал. — Верь мне. Она смотрела в его глаза, и страх понемногу отступал. Рядом с ним, в этом саду, под этим ясным небом, она чувствовала себя почти неуязвимой. Конюх уже выводил оседланную Фрейю, и лошадь, почувствовав незнакомое снаряжение, нетерпеливо перебирала копытами. — Ну что, — Мехмед подвёл её к лошади. — Готова? Махпейкер перевела дух, положила руку на седло и, чувствуя его тепло, кивнула. — Готова. — Не бойся, — Мехмед стоял рядом, готовый подхватить. — Она чувствует твоё настроение. Если будешь нервничать, занервничает и она. — Я стараюсь, — выдохнула Махпейкер, занося ногу в стремя. Движение вышло неуклюжим. Нога скользнула по гладкой коже седла, и она едва не потеряла равновесие, но Мехмед мгновенно подхватил её под локоть, поддерживая. — Медленнее, сначала сядь ровно, почувствуй седло. Не торопись. Она перевела дух, поправила платье, и, наконец, устроилась в седле. Высота оказалась непривычной, земля была далеко, и от этого захватывало дух. Она вцепилась в луку седла обеими руками, чувствуя, как напряглись все мышцы. — Хорошо, — Мехмед одобрительно кивнул. — Теперь выпрями спину. Не надо горбиться, иначе устанешь. Махпейкер выпрямилась, и это сразу придало ей больше уверенности. Фрейя, почувствовав, что седок перестал дёргаться, повернула голову и тихо фыркнула, словно одобряя. — Нога не болит? — спросил Мехмед, беря поводья. — Нет, — удивилась она сама. — Кажется, сидячее положение ей даже на пользу. — Тогда держись крепче, — он чуть натянул поводья, и Фрейя сделала первый, неторопливый шаг. Махпейкер качнулась вперёд, потом назад, и её руки сами собой вцепились в гриву лошади. Мехмед, заметив это, усмехнулся. — Не надо за гриву. Держись за луку седла. И смотри вперёд, а не под ноги. Она послушалась, и постепенно тело привыкло к ритмичному покачиванию. Тряска, которая сначала казалась неудобной, превратилась в мерное, почти убаюкивающее движение. — Она прекрасна, — сказала она, обращаясь скорее к себе, чем к Мехмеду. — Как и её хозяйка, — тихо ответил он. Они двигались вдоль ограды конюшни, и Мехмед, ведя лошадь под уздцы, рассказывал ей о том, как сам учился держаться в седле. О первых падениях, о ссадинах, о том, как отец сказал ему: «Настоящий мужчина не тот, кто не падает, а тот, кто поднимается». — А ты когда-нибудь падал? — спросила она. — Много раз, — признался Мехмед. — Но каждый раз поднимался. Иначе нельзя. Они выехали на широкую аллею, где вдалеке уже виднелась маленькая фигурка Джихангира на пони. Рустем-ага, молодой конюх вёл пони под уздцы, что-то рассказывая мальчику. Джихангир, сияя, размахивал руками, и его голос звонко разносился по саду. — Смотри, смотри! — закричал он, заметив приближающихся. — Какая красивая лошадь! Махпейкер, чувствуя себя почти наездницей, гордо выпрямилась. Фрейя, будто понимая, что на неё смотрят, грациозно перебирала ногами, и её серебристая шерсть сверкала на солнце. — Это Фрейя! — крикнул Мехмед брату. — Теперь она Махпейкер. — Фрейя! — повторил Джихангир, восхищённо. — Красивое имя! Они поравнялись с Джихангиром, и мальчик, не в силах сдержать восторг, потянулся погладить Фрейю. Лошадь доверчиво подставила морду, и он, рассмеявшись, потрепал её по носу. — Она добрая? — спросил он. — Очень, — ответила Махпейкер, чувствуя, как тепло разливается в груди. — Рустем, — обратился Мехмед к конюху, — мы хотим немного покататься. Ты с шехзаде поезжай впереди, а мы следом. — Слушаюсь, шехзаде, — ага поклонился и, тронув пони, направился вперёд. Джихангир, помахав на прощание, увлечённо засыпал конюха вопросами о том, как кормить лошадей и почему у них такие большие глаза. Мехмед и Махпейкер остались позади. Теперь он шёл рядом, держа поводья, и изредка бросал на неё быстрые, оценивающие взгляды. — Как ты себя чувствуешь? — спросил он. — Не устала? — Немного, — призналась она. — Но это приятная усталость. — Нога не болит? — Нет, — она улыбнулась. — Кажется, Фрейя лечит лучше любых мазей. Он усмехнулся, но не ответил. Некоторое время они шли молча.  — Знаешь, — вдруг сказал Мехмед, — я всегда любил лошадей. С детства. Когда мне было грустно или страшно, я приходил в конюшню. Животные не предают. Они чувствуют тебя, они не требуют ничего, кроме заботы. И дарят свободу. — Свободу, — повторила Махпейкер, задумчиво. — Я не знала, что такое свобода, пока не попала во дворец. Странно, правда? Раньше я была свободной, но не ценила этого. А теперь, когда меня лишили всего, я поняла, как это важно. — Ты будешь свободной, — сказал он, и в его голосе прозвучала такая уверенность, что она невольно поверила. — Я сделаю всё, чтобы ты была свободной. Даже здесь, в этих стенах. — Мехмед, — позвала она тихо. — М? — он обернулся. — Спасибо. За Фрейю. За этот день. За то, что ты есть. Он остановился, и лошадь тоже замерла. Он подошёл ближе, положил руку на её ногу, чуть выше колена, и посмотрел в глаза. — Я хочу, чтобы ты запомнила этот день, — сказал он. — Запомнила, что ты не одна. Что у тебя есть я. И Фрейя. И что я никогда не позволю тебе упасть. Она хотела ответить, но слова застряли в горле. Мехмед аккуратно взял её руку и поцеловал тыльную сторону. — Поехали, — сказал он. — А то Джихангир нас заждался. Она выпрямилась в седле, чувствуя, как Фрейя мерно перебирает ногами, и смотрела вперёд, где между деревьями уже виднелись высокие стены дворца.

***

Балкон, на котором стояли Шах и Хатидже, выходил на южную часть дворцового сада. Отсюда, с высоты четвёртого этажа, открывался вид на извилистые аллеи, на аккуратно подстриженные кусты, на фонтан, чьи струи сверкали на солнце, и на широкую дорожку, что вела к конюшням. Сегодня она была не пуста. Шах опиралась на резные каменные перила, её тонкие пальцы лениво поглаживали холодный мрамор. — Посмотри, — сказала она, не оборачиваясь к сестре. — Каким вырос наш племянник. Хатидже, стоявшая чуть позади, подошла ближе. Её взгляд скользнул по саду, задержался на фигурках всадников, и на губах появилась кислая усмешка. — Мехмед? — переспросила она. — Да, он вырос. Но не он один. — Я не о Мустафе, — спокойно ответила Шах. — О нём я знаю и так. Он хороший юноша, достойный сын своего отца. Но Мехмед... в нём есть что-то другое. Уверенность, которая не нуждается в доказательствах. Властность, которая не требует крика. Настоящий шехзаде. За таким стоит империя. Хатидже нахмурилась, и в её голосе прозвучала обида, которую она не пыталась скрыть. — Ты принижаешь Мустафу? Он - старший сын. Именно ему по праву принадлежит трон. — Я не принижаю никого, — Шах повернулась к сестре, и её лицо было спокойно, почти безразлично. — Для меня все племянники равны. Но посмотри правде в глаза, Хатидже. Махидевран - не Хюррем. Она не умеет бороться так, как та. Она не умеет ждать, не умеет плести сети, не умеет держать удар. И сына своего она далеко не поведёт. — Ты слишком жестока, — выдохнула Хатидже. — Я реалистична, — отрезала Шах. — В нашей семье выживают не самые достойные, а самые живучие. Хюррем живуча. Её дети, кажется, тоже. И если Мехмед и дальше будет так же уверенно идти по жизни, то... Она не закончила, потому что в этот момент на балконе появилась третья фигура. Фирузе вошла бесшумно, как тень, и опустилась в глубоком поклоне. На ней было простое, почти аскетичное платье, но даже в нём она умудрялась выглядеть привлекательно. Тонкие черты лица, большие глаза, в которых застыла какая-то полуиспуганная настороженность, и та особая, текучая грация, которая делала её похожей на змею. — Госпожи, — сказала она тихо. — Вы хотели меня видеть. — Встань, — приказала Шах, и в её голосе не было и тени той мягкости, с которой она разговаривала с сестрой. — Подойди сюда. Фирузе поднялась и, опустив глаза, подошла к перилам. — Посмотри туда, — она указала пальцем на всадников. — Видишь девушку на серой лошади? Фирузе присмотрелась. Солнце светило в глаза, но она узнала ту самую, бледную, светловолосую, с прямой спиной. Ту, из-за которой всё пошло не так. — Да, госпожа, — ответила она с неприкрытой злобой.  — Это она. — Та самая? — уточнила Хатидже, подходя ближе. — Она, — кивнула Фирузе. — Махпейкер. Так её теперь называют. — Махпейкер, — протянула Шах. — Луноликая. Красиво. Мехмед дал ей это имя? — Да, госпожа. Шах усмехнулась, но в усмешке не было веселья. — Значит, не просто служанка. Интересно. Хатидже, тоже вглядываясь в фигурки на дорожке, хмыкнула. — Чего тут интересного? Приближённая Хюррем, которая умудрилась втереться в доверие к её сыну. Видимо, это своеобразная награда за службу. Поделилась с ним своей любимицей. — Ты так думаешь? — Шах не сводила глаз с девушки. — Тогда почему она до сих пор не объявлена фавориткой? Если Мехмед так к ней расположен, если дарит ей имена, если сажает рядом с собой за столом. Почему нет официального статуса? Хатидже пожала плечами. — Может, он не хочет. Или Хюррем не позволяет. Какая разница? — Разница есть, — Шах повернулась к Фирузе. — Ты знаешь её историю? Откуда она, кто её семья? — Она гречанка, — ответила Фирузе, не поднимая глаз. — Была захвачена в рабство, попала в гарем. Она лекарша, лечила Джихангира. И она помогла Хюррем раскрыть меня. — Так, — Шах кивнула. — И после этого Мехмед к ней приблизился? — Не знаю, госпожа. Вроде она и до этого лечила его... Он её защищает. — Защищает, но не даёт статуса, — задумчиво проговорила Шах. — Это может означать только одно. — Что? — спросила Хатидже. — Что для него это несерьёзно. Если бы он действительно хотел сделать её своей официальной фавориткой, он бы это сделал. Несмотря на мать, несмотря на двор, несмотря ни на что. Он - шехзаде, он может себе это позволить. Но он этого не делает. Значит, она для него - развлечение. Увлечение. Игрушка, которую интересно прятать. — Ты думаешь? — Хатидже с сомнением покачала головой. — Уверена, — Шах отвернулась от перил и прошлась по балкону, и её шаги были бесшумны на каменных плитах. — А это значит, что нашу цель ничего не усложняет. — Какую цель? — не поняла Хатидже. Шах остановилась, и на её губах заиграла та самая, знаменитая улыбка, которая когда-то, говорят, свела с ума самого умного визиря. — Эсмахан без ума от Мехмеда, — сказала она. — Ты разве не заметила? Она смотрит на него так, как смотрят только на того, кого хотят видеть своим мужем. И я, как мать, обязана помочь ей. — Ты хочешь выдать дочь за Мехмеда? — Хатидже округлила глаза. — А почему бы и нет? — Шах приподняла бровь. — Он хорош собой, умён, воспитан. И его мать, отдадим ей должное, вырастила из него настоящего наследника. Не чета некоторым... — она многозначительно посмотрела на сестру. — Но Хюррем... — Хюррем будет рада, — перебила Шах. — Брак её сына с султанской дочерью укрепит его позиции. А то, что эта девушка, — она кивнула в сторону сада, — будет отодвинута в сторону... ну что ж, такова жизнь. Она не фаворитка, у неё нет статуса, нет защиты. Вытеснить её будет не так сложно, как кажется. — Ты уверена? — Хатидже всё ещё сомневалась. — Эта девушка под покровительством Хюррем. Они не просто так вместе. И я слышала, что Хюррем обучила её выживать в этих стенах. — Обучила, — согласилась Шах. — Но обучение - это не род. Не кровь. Не титул. Она всего лишь служанка, пусть и умная. А моя дочь - султанша. И если Мехмед действительно не воспринимает эту девушку всерьёз, то наше дело, только подтолкнуть его к правильному выбору. Хатидже вздохнула, понимая, что спорить бесполезно. — Что ж, удачи тебе, — сказала она. — Но помни, Хюррем просто так не сдаётся. И эта девушка... она уже выжила после покушения. Она не так проста, как кажется. — Я помню, — Шах кивнула. — Но и я не проста. Она повернулась к Фирузе, которая всё это время стояла молча, не поднимая глаз. — Ступай. Фирузе выпрямилась и, бросив короткий взгляд в сторону сада, где серебристая лошадь и её всадница уже скрылись за поворотом аллеи, бесшумно удалилась. Хатидже и Шах остались на балконе одни. — Ты правда думаешь, что это сработает? — спросила Хатидже. — А что нам остаётся? — ответила Шах, глядя вдаль. — Ждать у моря погоды? Нет, сестра. Мы должны действовать. Внизу, у конюшен, уже никого не было. Только конюх, вёл под уздцы маленького пони, а за ним, держась за гриву, плёлся уставший, но счастливый Джихангир. Махпейкер и Мехмед скрылись за поворотом.