Ghostly troubles

— Доброе утро звездный свет!— произносит восторженно Хенджин, как только заметил друга. — И что я на это должен ответить? — «Какого хрена?» — мысленно поражается Бомгю, всматриваясь в неадекватное лицо особы, которая, недолго думая, попыталась куснуть его за нос, а после очевидного провала такой глупой затеи прыснула и, чуть отойдя, встала в театральную позу, явно намереваясь поразить своего единственного зрителя следующей репликой. — Земля говорит: «Здравствуй!» — Вилли Вонка? — пытается подыграть Бомгю и одновременно «сканирует» пространство вокруг, надеясь найти причину столь яркого представления. — Я — Хван Хенджин, глупый! — не соглашается Джинни и снова смеётся. — Прости, обознался… Ооо… — Взгляд цепляется за искомое — неприметный белый флакон.Теперь становится чуть понятнее, но кое-что всё-таки надо уточнить: — Таблетки, Хенджин, сколько? — Принял ровно столько, сколько сказано в назначении! — отвечает, определенно гордясь собой. — И сколько там сказано? — уточняет, уже догадываясь, в чём подвох. — Две! — выдает ликующе. Поморщившись, Бомгю плюхается на диван и наблюдает за другом, который в данный момент не то плывёт, не то танцует, что-то мурчит себе под нос, похихикивая, и вид при этом имеет наисчастливейший. Можно было бы порадоваться за близкого человека — ему вон как классно сейчас. Но вообще-то они на прошлой неделе вроде как оба решили, что лекарство, назначенное доктором Ли, ему принимать не надо, потому что с ним оно не работает, ведь Хван Хенджин не сумасшедший — он просто видит призраков. Это другое. Однако назначение психотерапевта, пусть неудачно, но всё-таки выполнено. Ли Минхо можно поздравить — его пациента вштырило. — В рецепте сказано: «Одна вторая таблетки», Джинни! — и ведь рецепт написан даже не от руки, но чья-то рассеянность плевать на это хотела. Ещё повезло, что не одну четвертую прописали. — Можешь ответить, зачем ты их вообще выпил? — Во время прошлого визита доктор Ли спросил, принимаю ли я лекарство… — шепчет доверительно, будто тайну рассказывает, — А я не смог ему соврать. Тогда он меня поругал и сказал: «Хван Хенджин, будьте хорошим мальчиком и выполняйте мои назначения, иначе я вас отшлепаю по вашей симпатичной попке». А я не хочу по попе. — Ну ясно, не забудь ему завтра рассказать, какой ты послушный, уверен — он оценит. Но зад береги. Бомгю знаком с Хенджином четыре года, из них последние три является для него единственным другом, компаньоном, сиделкой, соседом, а с некоторых пор даже немного защитником. Познакомились и подружились на последнем курсе универа — у них оказалось удивительно много общего: дурацкое чувство юмора, любовь к дорамам и аниме, оба впечатлительные и смешливые, оба увлекаются танцами и парнями. Да, они оба геи и нет — они никогда не спали друг с другом в том самом смысле. А три года назад у Хенджина умерла вырастившая его бабушка, оставив внуку в наследство не только приличное состояние, но и свой дар. Не было телефонного звонка, в котором ему сказали бы: «С прискорбием сообщаем вам о смерти Хван Чанджу», — но был ясный, теплый день, в который ничто, как говорится, не предвещало. После сытного обеда оба парня отправились в парк — погулять, поваляться в траве, покормить уточек. И плевать, что один из них двадцатидвухлетний, уже востребованный иллюстратор, а второй — двадцатиоднолетний, начинающий программист. Подурачиться на газоне приятно в любом возрасте. И этот прекрасный день перестал быть прекрасным в тот момент, когда Хенджин сначала на что-то уставился, а потом, побледнев, запрыгнул всей своей тушкой на товарища и напугано проскулил: — Гю, по-моему, я вижу мертвяков. Только шок накрыл не от самого откровения, а от того, что это откровение значило. Бомгю успел познакомиться с бабушкой Хенджина, и он прекрасно знал их семейную легенду о том, что через поколение одна из женщин их рода становится медиумом, видящим и общающимся с призраками. Именно Хван Чанджу сначала получила этот дар, а потом распрощалась с ним, когда встретила дедушку Джинни, потому что эта суперспособность предпочитала девственниц. О том, что вся эта история с призраками может быть выдумкой богатого воображения пожилой женщины, умудрившейся убедить в этом и внука, Бомгю не думал и, если честно, даже когда-то мечтал увидеть парочку приведений своими глазами. Дальше дар должен был перейти пятнадцатилетней двоюродной сестре лучшего друга… Но, по всей видимости, девушка не очень-то к нему стремилась и успела подстраховаться известным способом. А у него на руках теперь скомочился и трясется от страха… Хенджин. Он спорить не станет — его Джинни во многом не уступает даже очень красивым девчонкам, ещё и его эта склонность к манерности… Но неужели дар мог из-за этого ошибиться? И мало того, что у этого комка нервов, который уже вовсю всхлипывает, уткнувшись ему куда-то в шею, есть член, так он же не… ещё и не… Подождите… Быть не может… Да как такое… —Хенджин! Ты девственник?! Раньше у него не было повода задуматься о том, что кое-кто, выглядящий как грехопадение, за все время их знакомства ни разу не был замечен им с кем-то, кто не он сам. Он только в этот момент осознал, что Джинни при нём даже не флиртовал ни с кем, а когда с ними кто-то пытался знакомиться, то и вовсе терялся, стараясь прикинуться ветошью. — Подожди-подожди! Но ты же вроде не девчонка?! — В смысле «вроде»?! — на мгновение возмущение оказалось сильнее страха. Но только на мгновение, потому что Хенджин, что-то заметив за спиной Бомгю, тут же зажмурился и с дрожью в голосе и слезами в глазах жалобно попросил: — Гю, хороший мой, у меня, видимо, бабушка умерла. Отведи меня домой, пожалуйста. С этого и началась их совместная жизнь. Получив дар, Джинни несколько дней был в принципе почти недееспособен, его скосили и страх увидеть кого-то не дышащего, но подвижного, и горе утраты любимой родственницы. О том, чтобы обеспечить себя едой или самостоятельно сходить в душ, даже речи не шло. Повезло ещё, что, трудясь иллюстратором, он мог работать из дома, потому что в течение пары месяцев он наотрез отказывался покидать стены своей квартиры или контактировать с кем-то из внешнего мира. Потом стало чуть проще — Хенджин смог выйти на улицу, держа за руку друга. В этот сложный период Чхве Бомгю оставался с ним рядом. А ещё через пол года оказалось, что он уже просто не может оставить его одного. Почти три года под одной крышей. За это время Джинни смирился со своими новыми способностями и даже заново научился почти полноценно жить: вернулись танцы в студии, походы по магазинам, посещение выставок, он снова начал писать картины на холсте, и некоторые из них даже выгодно продал. Он снова общался с живыми людьми (правда, чтобы быть уверенным в их материальности, тыкал в них пальчиком, прежде чем начать с ними говорить). Но он, как и раньше, ни с кем не сближался. А ещё некоторым призракам ему удавалось помочь уйти насовсем и ему это нравилось, давало ощущение своей полезности: кто-то не успел сказать заветное «люблю» перед смертью, кто-то просил напомнить непутевому родственнику об обещании, данном умершему, а кого-то все ещё не отпускала родня. В этих случаях Хенджин становился проводником, помогающим душам говорить с близкими. Но Джинни никогда не отличался особой смелостью, даже спал всю жизнь с включенным ночником. А без озлобленных мертвяков, к сожалению, не обходилось. И только близость друга позволяла не сойти с ума от их вида и ярости. С такими сложнее всего приходилось по осени — их становилось больше: страшных, сумасшедших, обиженных, и они как будто с цепи срывались, желая довести видящего их человека до икоты от страха и седых волос, которых у Хенджина, к слову, с каждым годом всё больше. Отчасти, наверное, именно из-за «психованных», в начале третьей совместной осени Бомгю стал задумываться о том, что настало время что-то менять в их привычном укладе — им обоим пора двигаться дальше, желательно без преждевременной седины у некоторых. Гениальная идея не заставила себя ждать. Правда, в данный момент, глядя на ненормального от лекарств Хенджина, беззаботно флиртующего с собственным отражением в чайнике, ему кажется, что он где-то все-таки просчитался. Бомгю отчетливо понимал, что Джинни, несмотря на свою привлекательность, больше прочих рискует остаться девственником до старости. Причины тут две: во-первых, девяносто девять процентов окружающих, видя его, считают, что у них, с таким, как он, нет ни единого шанса — и пытаться не стоит. А нежелание Хенджина вливаться в социум в данном вопросе никак не помогает. Вторая причина сохраненного целомудрия в двадцать пять лет — он привык быть один. В школе друзей завести не получилось — ему нравилось учиться, и он нравился учителям. Его часто ставили в пример одноклассникам, да так усердно нахваливали его прилежание на уроках, что в лице сверстников он стал тем, кому все легко дается «за красивые глазки». Ну и без разбитого сердца в выпускном классе не обошлось. В отличие от Хенджина, Бомгю всегда окружали хорошие знакомые и приятели, с которыми он поддерживал общение, ходил на дни рождения и вечеринки. Есть даже тот, кого он смело может назвать заботливым старшим братом. Но только Джинни он может открыться полностью, получая такую же откровенность в ответ. Он порой сам удивляется тому, как легко и крепко сдружился с этим одиночкой — до лучших друзей и даже соулмейтов. А что касается «брата» — в детстве и юности Минхо и Бомгю были соседями по лестничной клетке и, несмотря на пятилетнюю разницу в возрасте, чем-то Гю старшему приглянулся. Именно он учил мелкого кататься на велике, помогал с домашкой, кормил ужином, если мама задерживалась на работе, защищал от обидчиков. Время шло, они давно не соседи, но связь поддерживали до конца. Как раз в нём, в Ли Минхо, с которым знаком, кажется, с самого рождения, он и увидел выход для Хенджина. (Три недели назад) Бомгю честно пытался подобрать подходящий момент и озвучить свою мысль, оформив ее в правильные слова. Он так старался подготовить почву и сделать всё правильно, что на второй день его метаний Хенджин стал на него с подозрением коситься, на третий стал заметно нервничать, а в итоге, во время ужина, просто не выдержал: — Гю, родной, а ты что против меня замышляешь уже который день? — спрашивает, а сам всматривается в лицо, пытаясь по нему угадать, к чему готовиться. — Джинни, надо… да, ты красивый! — это не то, что Бомгю хотел сказать изначально, но в последний момент он понял, что нельзя такие щекотливые темы начинать вот так сразу — с места в карьер. Надо собеседника сперва подготовить, притупить бдительность, чуть отвлечь, а потом аккуратно ввернуть нужную тему. — А… эм… ты тоже. А проблема в чём? — на всякий случай Хенджин отставляет стакан с водой и быстро проглатывает рис, что уже начал жевать — слишком уж друг сейчас похож на того, кто может выдать то, от чего подавиться — раз плюнуть. — Надо тебя девственности лишить… Эй!! Аккуратнее!! — «Чёрт, ну я же пытался начать издалека… Интересно, а призраков медиумов призраки донимают?» Меры предосторожности не помогли — Джинни давится воздухом. — Бомгю, — сквозь хрип и слезы, пытаясь привести дыхание в норму, констатирует Хенджин то, что им обоим давно очевидно: — У тебя не получится. — А я и не претендую… — И это мы с тобой уже обсуждали! — Знаю-знаю — ты не хочешь ни с кем сближаться, но и лечь под незнакомца не сможешь. — примирительно соглашается Гю и уверенно добавляет: — Всё помню, дорогой, я всё учёл и у меня есть решение твоей головоломки. Готов? — Нет. Точно нет. — для убедительности Хенджин отрицательно качает головой, хотя подозревает, что это ему не поможет. С одной стороны, он действительно хотел бы, чтобы у него была возможность наслаждаться осенними прогулками, как было до дара. Но с другой стороны, учитывая, чего он может лишиться — он совершенно не уверен, что оно того стоит. — Ну же, родной… — видя сомнения друга и догадываясь об их причинах, Бомгю подсаживается ближе. Джинни уже знает, что в этом споре он окончательно проиграл. Друг заглядывает ему в глаза и улыбается этой своей невозможной, какой-то детской улыбкой, такой пронзительной, что в груди становится больно и щиплет глаза — это запрещенный прием, он под запретом. Но раз использовались крайние меры, придется умерить собственный эгоизм и выслушать. — Гю… Боже… Ладно, — шепчет обреченно: — что ты придумал?.. — Ты должен обратиться к психотерапевту. — невозмутимо сообщает Бомгю, как самую простую и очевидную в жизни вещь. — Психушка-девственность-призраки… — поморщившись, проговаривает Хенджин и в непонимании уточняет: — Это головоломка по типу «найди лишний элемент»? Или ты так от меня избавиться надеешься? — Тц! Узнаю свою королеву драмы! Я говорю о частном психотерапевте, а не психиатре. Вот ты только представь, — Бомгю так уверен в своем плане, что невольно и друга заражает воодушевлением: — Ты обращаешься к привлекательному доктору, ходишь к нему на сеансы, немного узнаешь его, привыкаешь к нему, флиртуешь с ним, соблазняешь, потом подставляешь ему свою попку и вуаля — ты здоров! «Спасибо, доктор, вы мне очень помогли — ваши методы сработали безукоризненно». Хенджин перестал согласно кивать, начиная с пункта про флирт. Вот всё, что было до этого момента, его вполне устраивало — в любом случае, с его образом жизни такого рода специалист ему, скорее всего, не помешает. Но вот флирт, да ещё и… — В смысле — соблазню?! Я не умею! — даже просто сказав это вслух, Джинни чувствует, как краснеет. — Я научу. — ну, то, что Бомгю этими навыками обладает, Хенджин не сомневается. Сам много раз наблюдал, как легко и ловко его друг с этим справляется. Но максимум Джинни — это тихонечко, не отсвечивая, набросать образ понравившегося человека на бумаге. — А вдруг он мне не понравится?! — нет, ну в самом деле — Хенджин человек очень избирательный, в его скетчбуке не так легко оказаться. — Он офигенный — отвечаю. — не дает отступить Бомгю. — А вдруг я ему не понравлюсь?! — Джинни знает, что он привлекательный, но ведь это не всё. Ещё он нелепый, порой неуклюжий, шутит по-идиотски, громко смеется, трусливый, в последнее время плаксивый, да ещё и призраков видит — больше похоже на катастрофу, а не на чью-то мечту. — Ты полностью в его вкусе. — припечатывает безапелляционно. — Я не хочу!!! — Хенджин на грани истерики на столько, что у него появляется желание открыть холодильник и покричать в него. — Надо, дорогой! — видя состояние друга, Бомгю заметно смягчает интонацию, но всё же настаивает на своём. — Это звучит, как бред. — отвечает, словно страдалец, выбившийся из сил. — Видеть призраков и из-за этого бояться выходить из дома — вот это настоящий бред. — А может, не надо? — Надо. — Он не станет со мной заниматься сексом! Вдруг что-то пойдет не так? Да как так можно?! А вдруг я ему слишком понравлюсь?! Ты только… — Хенджин. Успокойся, ты тараторишь. Это мой давний друг, мы с ним росли вместе. Я очень хорошо его знаю, понимаешь? Я практически уверен, что он в твоем вкусе, и я на сто процентов знаю, что ты идеально попадаешь в его предпочтения. Он никогда не заводил отношения — они противоречат его принципам свободы — тут просто нет лазеек для провала. Доводы Бомгю звучат убедительно, даже слишком. Ну не может их совместная авантюра сработать безотказно, даже когда кажется, что придраться не к чему. Они однажды уже пытались следовать плану, в котором Гю был вот так же уверен — из его логичных суждений, с которыми Хенджин тогда безоговорочно согласился, следовало, что если к приготовлению изысканных блюд приступят два человека не умеющих готовить, то вероятность успеха данного мероприятия увеличивается минимум в два, а то и три раза. Как итог — они эпично спалили кухню. Где просчитались — не ясно. Но факт остается фактом — их безукоризненные затеи проваливаются. А если в затее участвуют они оба, то на «провал» ещё и гарантия имеется. Поэтому он предпринимает последнюю попытку достучаться до Гю, честно говоря, даже не надеясь, что она спасет их от грядущего фиаско. — Если он врач, значит, давал клятву Гиппократа! Он не станет её нарушать. — Ты лучше, чем эта клятва. И на много привлекательнее. Завтра с утра записываемся к нему. После приема у психотерапевта Хенджин был вынужден признаться другу, что пара набросков портрета Ли Минхо в его скетчбуке уже есть, и они точно не последние. Да, Бомгю был прав — этот доктор действительно красив и интересен для него, хотя бы как для художника: острые черты лица, мягкие губы, большие внимательные глаза — интересное сочетание… манящее. Когда Джинни впервые вошёл в его кабинет и увидел перед собой трёх мужчин, которые представились ему одним и тем же именем, он немного растерялся. Пришлось вычислять, буквально методом тыка, кто из присутствующих призрак с дурным чувством юмора, а кто человек. Первые полчаса он краснел и нервно заламывал пальцы от того, что испытывал неловкость из-за пристального взгляда доктора, который медленно скользил по его ногам, рукам и особенно задерживался на лице. А потом Хенджин смог чуть расслабиться, напомнив себе, что он находится у психотерапевта, а таким людям свойственно смотреть на пациентов очень внимательно. Он видел такое в сериалах — это же всем известный факт: они считывают людей по каждому жесту, движению, по малейшему изменению мимики, по глазам и губам. От сеанса к сеансу скетчбук пополнялся новыми изображениями доктора. Хенджину нравились часы, проведенные с ним. Да почему ему раньше никто не сказал, что психотерапевты такие очаровательные собеседники, так искренне интересующиеся своими пациентами и рассказывающие столько забавных историй из своей жизни? А комплименты? Одни комплименты чего стоят! Да, порой они сбивают с толку и заставляют покрыться смущенным румянцем. Вот, например, доктор Ли говорит: «Хван Хенджин, сегодня я понял, что очень завидую креслу, в которое вы усадили свою потрясающую попку — очень хотелось бы оказаться на его месте». Сначала, услышав подобное, бросает в жар, и ты наверняка краснеешь до корней волос, а потом понимаешь — это приятно. К чему Джинни смог привыкнуть не сразу, так это к прикосновениям, но, оказывается, они тоже ему нравятся. Когда Минхо впервые опустил ладонь на его колено, Хенджин сначала напрягся, пытаясь понять назначение такого движения — он ведь видел подобное в кино, да и бывший недопарень из старшей школы это проделывал. Первым порывом было сбросить чужую руку, которая, мягко поглаживая, уже поднялась от колена к бедру, но он смог сдержаться и благодарен себе за это. Оказывается, такие движения делают хорошо, и со временем их хочется больше и больше. Ещё и кормят психотерапевты вкусно… Но тут Джинни все же не уверен, и у него есть подозрение, что чем-то заслужил особое отношение доктора. Всё было бы слишком идеально, если бы Бомгю не давал ему «особые задания» для каждого посещения доктора, целью которых было соблазнить Ли Минхо. Вот эти трюки, мало того, что с врачом не работали, так ещё и у Хенджина они выходили из рук вон плохо. Разве был хоть один шанс сесть на край чужого стола и не скинуть с него вазу с цветами? Нет, ну шанс, конечно, был, если бы вазы там не было. Но она была, а Джинни её, падающую, ещё и поймать попытался, и из-за этого снес и какие-то документы с рабочей поверхности. Даже с расстегнутыми тремя верхними пуговицами своей рубашки нормально справиться не получилось — когда доктор Ли задержал свой вдумчивый взгляд на распахнутом вороте, Хенджин понял, что выглядит слишком неподобающе и постарался всё поскорее исправить, чтобы не разочаровать врача окончательно. Да так торопился, что пуговицы перепутал, а когда это понял, разволновался ещё сильнее. Хорошо ещё, что Минхо терпеливый доктор и очень заботливый — он сначала аккуратно расстегнул рубашку, а потом, не торопясь, застегнул правильно. За семь визитов к психотерапевту Джинни жалел только о том, что не умеет флиртовать и соблазнять. А если бы умел, обязательно попытал бы удачу с Ли Минхо — с мужчиной, который, вот если честно, уже не раз и не два стал причиной его нескромных фантазий. А Бомгю слушал впечатления и причитания друга о посещениях врача и не мог понять: Хенджин у него совсем дурачок или просто очень глупый? Стоит ли ему открыть глаза на происходящее? А может, лучше доверить эту задачу Минхо? Всё-таки старший, в силу профессии, должен лучше знать, как с таким недоразумением обращаться в щекотливых вопросах.