Лис

Ночь опустилась на поместье Мортиновых, погрузив его в глубокую, почти неестественную тишину. В гостевой комнате царил полумрак, нарушаемый лишь мерцанием звезд в окне. Две фигуры лежали на большой кровати, разделенные невидимой, но ощутимой пропастью. Елена и Нортон лежали спиной друг к другу, каждый погруженный в свои мысли, отгороженный от другого стеной молчания и взаимных обид. Пространство между ними было холодным и пустым. Но сон — предатель. Он смывает грим, обнажая незащищенные раны. Елене снова приснился кошмар. Не Лиса, не погоню, не Совет. Ей снилось детство. Она снова была маленькой, стояла на коленях на рассыпанной гречке, а тень матери с ремнем в руке заполняла всю комнату. Она пыталась крикнуть, позвать на помощь, но голоса не было. Только леденящий ужас и ощущение полного одиночества. Во сне ее тело, ищущее защиты, неосознанно потянулось к единственному источнику тепла в постели. Она перевернулась и прижалась к спине Нортона, обвив его рукой и прижавшись лбом к его лопаткам. Ее пальцы судорожно вцепились в ткань его пижамы. Нортон проснулся мгновенно, его тело напряглось от неожиданности и вторжения в личное пространство. Первым порывом было резко оттолкнуть ее, отбросить эту ложную близость. Он начал поворачиваться, чтобы освободиться, но в этот момент почувствовал — сквозь ткань пижамы передавалась мелкая, прерывистая дрожь. Он замер. Он прислушался. Негромкий, почти беззвучный стон вырвался из ее губ. Это был не крик, а звук загнанного, беспомощного существа. И эта дрожь, эта хрупкость были настолько несовместимы с образом Елены Мортиновой, которую он знал, что его сердце сжалось против его воли. Он тихо вздохнул в темноте. Вздох не гнева, а усталого понимания. Мелисса, кошмары, эта комната, полная призраков... Все это сложилось в единую картину. Медленно, почти нерешительно, он положил свою руку поверх ее, что сжимала его пижаму. Затем перевернулся на другой бок, чтобы оказаться с ней лицом к лицу. Она не проснулась, лишь глубже уткнулась в его грудь, словно ища убежища. Ее дыхание было неровным, а ресницы были влажными от невыплаканных слез. Нортон смотрел на нее в лунном свете, на это разом ставшее беззащитным и юным лицо. И тогда он осторожно обнял ее одной рукой, притянув ближе. Другой рукой он начал медленно, ритмично гладить ее по спине через тонкую ткань пижамы, как когда-то утешал своих детей после плохих снов. — Тихо, — прошептал он так тихо, что это было скорее дуновением, чем словом. — Все уже прошло. Тихо... Она что-то пробормотала в ответ, невнятное, но ее дрожь постепенно начала стихать. Мускулы расслабились, дыхание выровнялось. Она уткнулась носом в его шею, и ее тело обмякло в его объятиях, наконец найдя покой. Нортон не спал еще долго. Он лежал и смотрел в потолок, чувствуя вес ее головы на своем плече и ритм ее сердца рядом со своим. Пропасть между ними никуда не делась. Но в эту ночь через нее был перекинут хрупкий, невидимый мост. И он понимал, что уже не сможет смотреть на нее так, как смотрел раньше. Потому что видел не только Лиса, но и ту самую девочку, которая до сих пор пряталась внутри и боялась темноты.