Лис

Чернолют внутри оказался не таким, как снаружи. Войдя через высокие, резные врата, Эмили ожидала увидеть ледяные залы и мрачные своды. Вместо этого её встретило приглушённое тепло, исходящее от огромных каминов, в которых горели не обычные дрова, а какие-то синеватые поленья, дававшие мало дыма, но много ровного, мягкого жара. Воздух был пропитан ароматами сушёных трав, старого дерева и воска. Нерейва молча провела её через залы. Их окружали не броня и оружие, а причудливые собрания диковин: ветви кораллов, светящиеся в полутьме, витрины с застывшими в стекле экзотическими бабочками, чьи крылья переливались магическим блеском, фрески с изображениями русалок и лютов, настолько живые, что глаза на них, казалось, следили за гостьей. Здесь царил порядок, но иной — не выхолощенный, как у Мелиссы, а древний, природный, слегка дикий. В одном из меньших покоев, больше похожем на библиотеку с низкими диванами и полками до потолка, Нерейва остановилась. Она указала на глубокое кресло у камина, обтянутое тёмно-зелёным бархатом. — Отдохни. Ты в безопасности. Её голос по-прежнему не был ласковым, но в нём исчезла та хищная острота. Теперь он звучал как констатация непреложного факта, как закон природы: пока ты здесь, тебе ничто не угрожает. Эмили почти без сил опустилась в кресло. Оно оказалось невероятно мягким и глубоким, будто обнимало её со всех сторон. Тепло от камина ласково касалось её заледеневших щёк. Тяжёлая, бархатная тишина замка, нарушаемая лишь потрескиванием поленьев, обрушилась на неё всей своей плотной, убаюкивающей массой. Она притянула колени к груди, обхватив их руками, в позе, которую всегда принимала, когда мир становился слишком большим и непонятным. Глаза её слипались. Борьба со сном длилась недолго. Напряжение последних часов — побег, ярмарка, страх, блуждания — взяло своё. Ведро адреналина опустело. Дыхание выровнялось, веки отяжелели. Последнее, что она увидела перед тем, как погрузиться в сон, — это фигуру Нерейвы. Та стояла у камина, неподвижная, как статуя, и смотрела на огонь. Отблески пламени играли на серебристой вуали и тёмных складках её платья. Она не ушла. Она просто… наблюдала. И в этой бдительности было что-то пугающе постоянное, как смена приливов. Эмили уснула. Глубоким, беспробудным сном, в котором не было ни кошмаров с красным песком, ни тревоги. Только тёплый мрак, тишина и чувство странной, необъяснимой защищённости, словно она заснула в логове древнего дракона, который по какой-то своей, непостижимой причине, решил её пока не съедать. Нерейва долго не двигалась. Потом медленно повернула голову к спящей девочке. Взгляд её, скользнув по детскому лицу, разомлевшему во сне, задержался на волосах, на знакомом, ненавистном и родном изгибе брови. Через вуаль её лицо было неразличимо, но плечи под тяжёлой тканью платья слегка опустились. Не в усталости. В глубокой, безмолвной сосредоточенности. Она тихо щёлкнула пальцами. В дальнем углу комнаты зашевелилась тень, приняв форму низко склонившегося слуги-люта. — Принеси ей одеяло. Шерстяное. И… медового молока, когда проснётся, — отдала она приказ беззвучным шёпотом, который, однако, ясно прозвучал в тишине. — И никому ни слова. Пока я не скажу. Лют бесшумно скользнул прочь выполнять приказ. Нерейва снова повернулась к огню. Теперь, когда Эмили спала, её взгляд стал холоднее и расчётливее. Девочка была здесь. В её власти. Живое доказательство, пешка, наследница, проблема — всё сразу. И пока она спала, Чёрная Королева обдумывала следующий ход в игре, которая только начиналась. Игра, в которой призом была сама Эмили. А может, и нечто гораздо большее. Нерейва стояла у массивного стола из черного дуба, её пальцы медленно водили по резной кромке, повторяя древний узор. Перед её внутренним взором стояло не спящее в кресле дитя, а другое лицо. Жёсткое, холодное, прекрасное, как лезвие. Мелисса. Столько лет. Глухая стена молчания, толще стен Чернолюта. И теперь… теперь предстояло эту стену пробить. Не из-за старых ран или несостоявшейся дружбы. Из-за девочки, которая была плотью от плоти той, кого Нерейва уничтожила, и крови того, кого она никогда не могла простить. Связаться напрямую? Часовой звон? Эфемерное послание? Слишком грубо, слишком… лично. И даст Мелиссе преимущество — время на подготовку, на ярость, на построение обороны. Нет. Нужен был способ, который доставит весть без предупреждения. Который будет одновременно посланием и демонстрацией силы. Который напомнит Мелиссе, с кем она имеет дело. Её взгляд упал на поверхность стола. На крошечную, почти невидимую ленту, оставленную лютом. Она коснулась её кончиком пальца. Лента засветилась тусклым серебром. Она протянула руку над столом. Влажный, прохладный воздух сгустился над ладонью, закрутился вихрем и сформировал идеально ровную, дрожащую водяную линзу. Внутри неё забурлили тени, и проступили очертания — не лица, а места. Угол кабинета Мелиссы в доме на Остале. Та самая ваза, где сидел ворон. И на её идеально отполированной поверхности начали проступать слова, будто выводимые невидимым пером из конденсата: «Твоя потеря — в моей власти. Жди вести. Н.» Коротко. Без эмоций. Без обращений. Просто факт и подпись, которую Мелисса узнает мгновенно. Нерейва сжала ладонь в кулак. Водяная линза рассыпалась каплями, которые испарились, не долетев до стола. Послание было отправлено. Теперь — ждать.

***

Мелисса стояла у окна, заложив руки за спину. Её поза была прямой, плечи отведены назад — поза командира на поле боя. Но внутри всё сжималось в ледяной, беззвучный крик. Паника, чёрная и липкая, пыталась вырваться наружу, обернуться истерикой, разбить это безупречное стекло, за которым лежал пустой, враждебный сад. Эмили пропала. Не просто ушла на прогулку. Исчезла. Август обыскал каждый уголок, опросил соседей. Никто не видел. Исчезновение было абсолютным, будто её стёрли с лица земли. И самые страшные догадки, те, что она годами отгоняла, как кошмары, теперь набрасывались на неё с новой силой. Магия. Та самая, которую она презирала и боялась. Она пришла и забрала своё. В образе ворона. В образе зеркала в заброшенном доме, о котором она, Мелисса, знала, но предпочитала забыть. А если не магия? Если что-то хуже? Если… если её нашли? Они. Люди из прошлого. Нортон? Нет, он бы не рискнул, он боится её гнева больше, чем потерять дочь. Астрагор? Мёртв, говорят. Но в мире магии смерть — понятие растяжимое. И тогда, в самый пик её леденящего ужаса, она это увидела. На полированной поверхности китайской вазы из тёмного фарфора, что стояла на столе в кабинете, выступила влага. Не просто конденсат. Чёткие, бегущие буквы, складывающиеся в слова, которые обожгли её взгляд. «Твоя потеря — в моей власти. Жди вести. Н.» Воздух вырвался из её лёгких тихим, свистящим звуком. Все догадки, весь страх кристаллизовались в одно имя, в одну ненавистную, могущественную сущность. Нерейва. Мелисса не закричала. Не разбила вазу. Она медленно, с королевским самообладанием, подошла к столу. Её рука протянулась и стёрла влагу с глаз одним резким движением ладони. Послание исчезло, но его смысл врезался в её сознание навеки. Паника ушла. Её сменила знакомая, ледяная ярость. Ярость, которую она десятилетиями копила против этого мира, против магии, против самой себя за ту давнюю слабость. Теперь у этой ярости была цель. И рычаг. Она повернулась от окна. Лицо её было маской из мрамора. Война, прерванная много лет назад, только что была объявлена вновь. И на кону была не абстрактная идеология, а её внучка.