Лис

Гостиная в доме Мортиновых, всегда такая уютная и пахнущая корицей, в этот вечер казалась другой. Воздух был густым и тихим, будто перед грозой. Пылинки танцевали в лучах закатного солнца, но свет был какой-то медленный, тягучий. Восьмилетняя Эмили стояла посередине комнаты, сжимая в потных ладошках край своего платья. Рядом, улыбаясь своей теплой, ободряющей улыбкой, был дядя Алес. Его серо-голубые глаза, обычно полные озорных огоньков, сейчас светились серьезностью и нежной гордостью. А напротив, в кресле, сидела Мелисса. Её некогда строгий взгляд за долгие годы смягчился морщинками у глаз, но осанка по-прежнему была прямой, а в руках она держала странную, не пропускающую свет бутылку из черного стекла. — Готова, малышка? — тихо спросил Алес, положив руку на плечо племянницы. Эмили кивнула, не в силах вымолвить слова. Она знала, что сегодня что-то важное. Что-то семейное, тайное. Мелисса что-то прошептала на языке, которого Эмили не понимала, и провела длинными пальцами по горлышку бутылки. И тогда это случилось. Прямо в воздухе, над низким столиком, зависло это. Огромные золотые часы с абсолютно прозрачным, как лед, циферблатом. Тонкие, изогнутые стрелки были черными и казались живыми — они слегка подрагивали, будто размышляя, с чего начать. Цифры, арабские, переливались черным и золотым, словно маленькие извивающиеся змейки, и оттого казалось, что часы дышат и пульсируют, наполняя комнату тихим, мерным гулом. Эмили ахнула, забыв о страхе. Она сделала шаг вперед, потом еще один, не сводя широких глаз с бутылки в руках бабушки. Что за напиток скрывается в этой мрачной посудине? Он выглядел таким темным, таким… взрослым. А если… если ей сейчас станет плохо? Девочка тряхнула головой, пытаясь отогнать дурацкие мысли. Дядя Алес никогда не даст с ней случиться плохому. И бабушка… бабушка хоть и строгая, но в её взгляде сейчас была такая теплая забота, что Эмили стало спокойнее. Конечно, все будет хорошо. Во всяком случае, она очень на это надеялась. — Подойди, дитя, — голос Мелиссы прозвучал неожиданно мягко. — Наш род всегда умел слышать тиканье мира. Сегодня ты узнаешь своё. Алес подвел Эмили к креслу. Бабушка ловким движением откупорила бутылку. Не было ни звука, ни запаха, но из горлышка, медленно и величаво, словно не желая покидать свое убежище, поползла густая, темная жидкость. Она стекала в маленький хрустальный кубок не сиропом, а скорее как тень, как сгусток самого вечера. Казалось, она вбирала в себя весь свет комнаты. — Не бойся, — прошептал Алес, и его голос был якорем. — Глотни немного. Совсем чуть-чуть. Смотри на часы и думай о самом счастливом дне. Эмили взяла кубок дрожащими руками. Жидкость была прохладной. Она зажмурилась и сделала маленький, осторожный глоток. На вкус это было похоже на холодный чай со специями, мёдом и… и на воспоминание о первом снеге. Оно растекалось по горлу, не обжигая. И вдруг раздался тонкий, скулящий звук, будто где-то далеко плакал щенок. Эмили очнулась от своих мыслей и открыла глаза. Звук доносился от часов. Короткая, толстая стрелка, будто нехотя, подползла к черно-золотой цифре двенадцать и замерла. А длинная минутная стрелка дернулась, закружилась, замерла на мгновение и медленно, с невероятной важностью, тоже доползла до двенадцати. Скулящий звук стих, сменившись глубоким, бархатным бом. Один-единственный удар, который отозвался вибрацией в косточках Эмили. Мелисса выдохнула, и на её лице расцвела редкая, солнечная улыбка. — Высшая степень, — произнесла она с торжественностью. Алес радостно сжал плечи девочки. — Видишь? Ты справилась идеально! Ровно столько, сколько нужно. Не больше и не меньше. Эмили смотрела на часы, которые теперь светились ровным золотым светом. Чувство страха испарилось, его сменила странная, теплая уверенность, наполнившая её изнутри, как первый глоток того волшебного напитка. Она улыбнулась.

***

Время после посвящения текло иначе. Солнечный свет в доме бабушки казался гуще, тени – выразительнее, а тиканье старых настенных часов теперь отзывалось внутри Эмили тихим эхом. Она ждала. Иногда украдкой смотрела на запястье, представляя, как там появится что-то тонкое и светящееся, как у дяди Алеса. Однажды, когда осенний ветер уже вовсю гонял по небу багряные листья, бабушка Мелисса, не говоря ни слова, надела свое самое строгое пальто и протянула Эмили теплую куртку. — Пора, — сказала она просто. Они ехали молча в старой машине Алеса, который на этот раз был серьезен и сосредоточен за рулем. Дорога вела за город, через оголенные леса, к холмам, где когда-то селились старые рода. Наконец, в конце ухабистой грунтовки, показался он. Особняк. Вернее, его тень. Огромное, мрачное здание из потемневшего камня с пустыми глазницами окон. Часть крыши обвалилась, плющ цеплялся за стены, словно пытаясь стянуть постройку в землю. От него веяло не просто заброшенностью, а холодным, затаенным страданием. Эмили невольно прижалась к Мелиссе. — Это дом моих родителей, — голос бабушки звучал ровно, но в нем слышалось напряжение долго сдерживаемой стальной пружины. — Твой прадед и прабабушка. Здесь… здесь время долго было несвободным. Алес молча положил руку на плечо сестры, а потом на голову Эмили. — Здесь твоя мама получила свою стрелу, — сказал он тихо. — И бабушка. И я тоже. Потому что именно здесь нам важно научиться его чувствовать. Мелисса подвела Эмили к массивным дубовым дверям, одна из которых висела на одной петле. Темнота внутри зияла, как пасть. Бабушка остановилась на пороге. — Ты должна сама со всем разобраться, — сказала Мелисса, и в ее глазах, строгих и печальных, вспыхнула искра самой настоящей, неподдельной веры. — Семейный обряд. Я прошла его. Твоя мама, Елена, прошла. Теперь твоя очередь. Ищи там, где время плачет и где оно прячется. Часовую стрелу не дарят. Её находят. И, мягко, но неумолимо, она подтолкнула Эмили вперед, в темноту. Девочка сделала шаг, потом второй. За ее спиной скрипнула половица, но оборачиваться было нельзя — она чувствовала это всем нутром. Пахло пылью, плесенью и старыми, горькими историями. Луч фонарика, который ей дал Алес, выхватывал из мрака обвалившуюся штукатурку, обрывки старых обоев с мрачным узором, сломанную мебель. Эмили шла по коридору, ее шаги отдавались глухим эхом в мертвой тишине. Она заглянула в огромную, холодную гостиную с разбитым камином, в столовую, где длинный стол был покрыт толстым слоем пыли и забытья. Чувство одиночества и легкой паники начало подползать к горлу. «Ищи там, где время плачет». Что это значит? Она прислушалась. Тишина. Такая густая, что в ушах начинало звенеть. Она поднялась по широкой лестнице, ступени которой стонали под ее легким весом. Бесконечные комнаты, будуары, кабинеты… Везде пустота, везде следы чужой, несчастливой жизни. Ничего, что напоминало бы часы или стрелу. Усталость начала брать свое. Эмили прислонилась к косяку в очередной комнате, похожей на все предыдущие, и почувствовала, как глаза наливаются предательскими слезами. Она шла по замку уже, казалось, целую вечность, но не могла найти ничего. Ровным счетом ничего. Она уже готова была опустить руки, когда в густой, давящей тишине прозвучало нечто невероятное. Тонкий, звонкий, чистый звук. Как будто кто-то играл на флейте где-то очень далеко, но при этом внутри самой стены. Звук был таким живым и неземным после мертвой тишины, что у Эмили захватило дух. Она замерла, затаив дыхание. Звук повторился — не мелодия, а один-единственный зов, вибрирующий и манящий. Не раздумывая, девочка пошла на него, протискиваясь между грудами хлама в узком коридоре. Звук вел ее всё дальше, к глухой каменной стене в самом конце прохода, заваленной обломками балки. Флейта умолкла, будто дождавшись ее. Эмили растерянно посмотрела на грубую кладку. Здесь не было ни дверей, ни проходов. Но что-то подсказывало ей, что нужно искать. Она осторожно, почти благоговейно, прикоснулась ладонью к холодному камню. Под ее пальцами один из кирпичей дрогнул и засветился мягким, лунным светом. Свет пробежал по швам кладки, вычерчивая извилистый, сложный узор, похожий на часовой механизм. Камень под ее рукой стал теплым. И тогда стена… растаяла. Не рухнула и не разверзлась, а именно растворилась, словно была лишь тенью, пеленой, которую теперь отодвинули. За ней открылась небольшая, совершенно круглая комната. В центре, отбрасывая длинные, плавно движущиеся тени, стояли огромные напольные часы в резном деревянном корпусе. Циферблат был простым и темным, а стрелки — тонкими, серебристыми, почти живыми. Стекло, защищавшее их, отсутствовало. Комната была пуста, и только тиканье часов наполняло ее мерным, звонким стуком: раз-два, раз-два. Этот звук был сильнее и увереннее, чем тиканье любых других часов, которые Эмили слышала. Он бился в такт ее собственному учащенному сердцебиению, постепенно успокаивая его. Музыка флейты утихла, выполнив свою задачу. Теперь говорили часы. Эмили подошла ближе, завороженная. Она увидела свою маленькую тень, падающую на циферблат. Минутная стрелка, длинная и изящная, приближалась к отметке двенадцать. Что-то внутри подтолкнуло девочку. Она медленно, не дыша, протянула руку. Ее указательный палец коснулся прохладного металла стрелки как раз в тот миг, когда она совпала с вершиной циферблата. Стрелка будто вздрогнула от прикосновения. Она не была прикреплена намертво. С легким, едва слышным звоном, похожим на тот самый звук флейты, она отделилась от циферблата. Не упала, а плавно соскользнула, изгибаясь, как серебряная змейка, и обвилась вокруг тонкого запястья Эмили. И в тот же миг тонкий звук флейты возник снова. Но теперь он был не просто зовом. В его хрустальной, переливчатой ноте проступил… голос. Едва уловимый, словно доносившийся из самой глубины времени, из-за толстых каменных стен и лет. Он произнес всего одно слово, но оно отозвалось в сердце Эмили щемящей, до боли знакомой нотой: «Незабудка…» Слово растворилось в звуке, звук — в тиканьи часов. Но Эмили крепко сжала кулачок, как будто могла удержать его физически. Незабудка. Она не знала, что это значит, но пообещала себе, что запомнит. Оно казалось таким родным, будто его шептали ей когда-то очень давно, укачивая перед сном. Металл на запястье стал теплым, как ее собственная кожа, и плотно сомкнулся. В голове у Эмили что-то щелкнуло — замок открыл ей свои тайные тропы. Она развернулась и побежала. И флейта побежала вместе с ней. Её лёгкий, звонкий голосок теперь сопровождал каждый шаг девочки, обвиваясь вокруг её стремительного движения невидимой лентой. Он звенел в такт её шагам, мягко подсказывая повороты, словно невидимая рука вела её за собой, напевая ту самую, одну-единственную колыбельную ноту: «Незабудка, незабудка, незабудка…» Эмили не сбивалась с пути. Она летела через коридоры и залы, и заброшенный особняк провожал её не скрипом, а тихим эхом флейты, отзывающимся в пустых комнатах. Это был не звук уныния, а музыка освобождения, ключ, подобранный верно. И вот впереди забрезжил свет. Эмили выскочила на холодный воздух, и звук флейты на пороге растаял, как последнее эхо, оставив в ушах лишь легкий, сладкий звон и заветное слово, вписанное теперь прямо в память её сердца. На пороге, не сдвинувшись с места, её ждали Мелисса и Алес. Бабушка увидела серебристую полоску на руке внучки, и её взгляд на мгновение стал далёким и влажным, будто она услышала то, чего не слышали другие. Она кивнула, и в этом кивке было: «Принято. Ты услышала. Ты — одна из нас». Алес сиял. — Видишь, малышка? Оно всегда ждало именно тебя, — сказал он, и его взгляд на секунду задержался на её запястье, будто он тоже что-то знал о флейте.