Лис

— Моя дочь была сильнее его в сто крат! — выпалила Мелисса, и её голос, наконец, сорвался, обнажив ту самую рану, которую Нерейва так старательно растравляла. — Она не пряталась. Она боролась! И где она сейчас? Мёртва. Из-за мира, который ты так защищаешь. Из-за законов, которые ты сама же попираешь. — Елена сделала свой выбор, — холодно парировала Нерейва, но в её ровном тоне впервые прозвучала стальная нотка. — Она выбрала путь клинка и тайны. И заплатила за это. Но она, по крайней мере, действовала. А не хоронила себя заживо в четырёх стенах, высасывая волю к жизни из ребёнка! — Ты смеешь говорить мне о воспитании?! — Мелисса сделала шаг вперёд, и казалось, воздух затрещал от напряжения. — Ты, чей сын стал таким же одиноким монстром, как и ты сама? Ты сломала его, Нерейва. Ты первой вложила ему в голову, что сила — это всё. Что ради неё можно предать, растоптать, отказаться от всего человеческого. Нортон — твоё творение. И он — провал. Так же, как и твоё предательство во время войны! Василиса вскочила. Она больше не могла это слушать. — Хватит! Обе немедленно замолчите! Вы забываете, где вы и перед кем! Но её крик был подобен щебету птицы в грозу. Их уже было не остановить. — А ты? — Нерейва повернулась к Мелиссе, и её вуаль колыхнулась от резкого движения. — Твоё воспитание — это удушение. Ты видела в Елене своё отражение и возненавидела его. А в Эмили ты видишь её отражение — и боишься. Ты не спасаешь её. Ты мстишь. Мстишь ей за то, что она — дитя той, кого ты не смогла контролировать. И дитя того, кого ты презираешь. Она для тебя живое напоминание о твоём поражении как матери! — Ложь! — голос Мелиссы превратился в хриплый шёпот, полный такой боли, что Эмили стало физически плохо. — Я защищаю её от вас. От всей вашей прогнившей, высокомерной породы! Вы всё разрушаете, к чему прикасаетесь! Семьи, судьбы, жизни! Вы говорите о потенциале? Я вижу только порочный круг. Елена, Нортон, ты… и теперь её хотят втянуть в эту воронку! — И что ты предлагаешь? — Нерейва развела руками, и её жест был полон ледяного, театрального отчаяния. — Выключить в ней дар? Это часть её. Ты пытаешься вырезать часть её души ножом своего «расписания» и «правил». Она будет страдать. И однажды она возненавидит тебя за это. Так же, как Елена возненавидела в итоге тебя. Эмили вскрикнула. Тихий, сдавленный звук, полный непереносимой боли. Она встала, сжимая голову руками, будто пытаясь удержать её от раскола. — Перестаньте! — её голосок, тонкий и разбитый, перекрыл на мгновение их яростные перепалки. — Перестаньте, пожалуйста… Я не понимаю… Я ничего не понимаю… Она смотрела на Мелиссу, ища в её глазах привычную твёрдость, опору, но видела только искажённое болью и гневом лицо незнакомой женщины. Она смотрела на Нерейву, ища ответы, но видела лишь холодную, расчётливую маску, которая смотрела на неё как на интересный эксперимент. — Мама… — прошептала Эмили, обращаясь в пустоту, к призраку, о котором только что так жестоко спорили. — Кто была моя мама? Что с ней случилось? Правда, что она… что она была плохой? Мелисса застыла. Весь её гнев рухнул, сменившись леденящим ужасом. Она увидела в глазах внучки не просто слёзы, а крушение всего мира, который она так тщательно строилa. Нерейва же, напротив, слегка склонила голову. Вопрос был задан. И теперь он принадлежал Эмили. — Она была… сильной, — снова начала Мелисса, но её голос был пустым. — И… потерянной. — Её убили, — просто сказала Нерейва, опуская последний камень в тихие воды детской души. — В жестокой игре за власть, в которой я, твоя бабушка Мелисса и твой отец — все мы были игроками. И проиграли. Каждый по-своему. Фэш резко поднялся, его терпение лопнуло. — Эмили, идём. Тебе не нужно это слушать. Он протянул ей руку,но та лишь отшатнулась, запуганная и подавленная. Ссора не закончилась. Она лишь замерла на самой опасной черте, превратившись из перепалки в бездну, в которую сейчас смотрела маленькая девочка. Вопросы висели в воздухе, отравленные ядом старых обид. А Мелисса и Нерейва стояли по разные стороны этой бездны, понимая, что следующий шаг может увлечь вниз не только их, но и ту, за чью душу они так яростно сражались, забыв, что сражаются, по сути, над её же обломками. — Она погибла из-за тебя, — прошипела Мелисса, и её слова упали в гробовую тишину, оставшуюся после предыдущих обвинений, как камни в чёрную воду. — Будто я не знаю, что именно твой слуга той ночью убил её. А Совет просто закрыл глаза. Зачем? «Лис мёртв, остальное не важно!» — вот и весь приговор для твоего кровавого палача! Нерейва не дрогнула. Но её неподвижность стала иной — не спокойной, а застывшей, как лёд перед трещиной. — Мой слуга выполнял приказ, — отрезала она, и каждый звук был отточен как бритва. — Приказ Совета, на который, кстати, ты никогда не осмелилась бы подать голос, предпочитая отсиживаться в своём гнезде на Остале, прячась за спиной ребёнка. Лис был угрозой. Угрозой, которую ты вырастила. — Угрозой? — Мелисса заставила себя рассмеяться, и этот звук был ужасен. — Она была твоей личной угрозой, Нерейва! Она разгадала тебя! Знала, кто стоит за половиной интриг в Совете! И ты устранила её, как устраняешь всех, кто становится на твоём пути! Только на сей раз ты сделала это чужими руками, как всегда. А потом умыла их, как ни в чём не бывало! — Ты слепа, Мелисса, — голос Нерейвы стал тише, но от этого только опаснее. — Ты не видишь разницы между устранением угрозы и личной местью. Лис убивал. Без разбора. Он оставлял шрамы не только на телах, но и на репутации целых родов. Он был раковой опухолью, и его вырезали. А то, что эта опухоль выросла из твоего же чрева — твоя вина, а не моя. — Не смей! — Мелисса бросилась вперёд, но не к Нерейве, а будто её держали невидимые путы. — Ты превратила её в оружие! Ты, Астрагор, весь ваш проклятый мир! Вы взяли мою девочку, сломали её и бросили, когда она стала неудобной! А потом добили! И теперь ты стоишь здесь и разглагольствуешь о «потенциале» её дочери? Ты хочешь повторить цикл? Выковать из неё нового Лиси для своих дел?! Эмили стояла, обхватив себя руками. Слова «убил», «Лис», «палач» бились в её висках, складываясь в чудовищную картину. Её мать… была убийцей? И её… казнили? — Бабушка… — её голосок был хриплым от слёз. — Это правда? Мама… она убивала людей? Мелисса замолчала, её дыхание стало частым и прерывистым. Она не могла ответить. Признание было равноценно тому, чтобы бросить Эмили в ту же бездну, в которой погибла Елена. Отрицание — значит солгать в лицо. Нерейва ответила за неё, обращаясь прямо к Эмили, словно Мелиссы уже не существовало. — Да. Твоя мать была убийцей по кличке Лис. Очень талантливым. И очень опасным. Её боялись. И в страхе есть сила, ребёнок. Но в нём же — и смерть. — Замолчи! — проревела наконец Василиса, вскакивая. Её собственное лицо было бледным. История Елены была и её историей — историей врага, мучительницы, сложной фигуры из прошлого. Но слушать, как это препарируют перед ребёнком, было невыносимо. — Вы обе… вы монстры! Она девочка! Вы разрушаете её на наших глазах! — А что ты предлагаешь? — холодно парировала Нерейва, поворачивая к ней голову. — Сладкие сказки? Ложь во спасение? Ты знаешь, чем это кончается. Ты сама прошла через это. Правда — единственное, что у нас есть. Даже если она режет. — Правда? — Мелисса нашла в себе силы говорить снова, но теперь её голос был полон горькой, бездонной усталости. — Твоя правда — это яд. Ты не хочешь, чтобы она знала. Ты хочешь, чтобы она приняла твою версию. Чтобы она возненавидела меня. Возненавидела мир, в котором выросла. И пошла за тобой, благодарная за «спасение» от меня. Ты не исправляешь ошибки прошлого, Нерейва. Ты их повторяешь. С ещё более податливым материалом. Она посмотрела на Эмили, и в её взгляде, наконец, не было ни гнева, ни страха. Была лишь бесконечная скорбь. — Видишь, что она делает, Эмилия? Она разделяет. Стравливает. Это её метод. Она не может строить, она может только разрушать связи, чтобы на их обломках выстроить свою пирамиду власти. Даже если эта связь — между тобой и мной. Нерейва медленно выдохнула, и этот выдох был похож на шипение змеи. — Связь, построенная на лжи и страхе, не стоит того, чтобы её сохранять. Я даю ей выбор. Ты же предлагаешь только цепь. Они снова замолчали, измеряя друг друга взглядами. Но на этот раз в их противостоянии не было энергии. Было лишь опустошение после битвы, в которой не осталось победителей, а поле было усеяно осколками души ребёнка, который смотрел на них, не понимая, кому верить, где правда и есть ли вообще в этом мире место, где его любят не за то, кем он должен стать, а просто за то, что он есть.