Лис

Холодное стекло зеркала будто подтаяло в месте, где к нему прикоснулась щека Эмили. Отражение женщины не дрожало, не расплывалось — оно было четким и живым. В её глазах, цвета зимнего неба, светилась такая глубокая, понимающая грусть, что комок в горле у Эмили разжался, и тихие рыдания вновь вырвались наружу. — О, малыш, не плачь, — голос Елены был бархатным, убаюкивающим, полным тепла, которого так не хватало в стерильных комнатах дома Мортиновых. — Они всегда умели ранить словами. Но их война — их проблема. Ты же сильнее этого. — Я не сильная… я просто запуталась, — всхлипнула Эмили, бессознательно прижимая ладонь к стеклу, как бы ища опоры. Тонкая, изящная рука в зеркале повторила жест, и их ладони совпали, разделенные лишь тонкой гранью. Эмили почувствовала едва уловимую вибрацию — не тепло, а скорее легкое покалывание магии. — Ты гораздо сильнее, чем думаешь. Во мне течет твоя кровь, а я никогда не была слабой, — Елена мягко улыбнулась. — Теперь слушай меня внимательно, звездочка моя. То, что происходит между нами, — наш с тобой величайший секрет. Большой и важный. — Секрет? Почему? — Потому что они не поймут, — взгляд Елены стал серьезным, но все таким же ласковым. — Нерейва увидит в этом угрозу своему влиянию, а бабушка Мелисса… она испугается и запрёт тебя еще дальше. Они отнимут у нас эти мгновения. Ты же не хочешь этого? Эмили энергично помотала головой. Впервые у нее появилось что-то свое, настоящее. — Умная девочка. Чтобы поговорить со мной, ищи тихое место и любое зеркало. Просто позови меня в мыслях, когда останешься одна. Особенно если тебе страшно или грустно. Я всегда постараюсь откликнуться. — Ты… ты будешь моей тайной подругой? — в голосе Эмили прозвучала надежда. — Больше, чем подругой. Я буду твоим наставником, — глаза Елены блеснули. — Нерейва будет учить тебя раз в месяц? Это смешно. Я буду учить тебя каждую свободную минуту, которую мы сможем выкроить. Их магия — грубая и шумная. Я научу тебя тонкому, изящному часодейству. Такому, которому не учат в их школах. Такому, что спрятано в самой ткани времени. Ты станешь самой могущественной из всех, и никто не сможет тебя обидеть. Эмили завороженно слушала. В её груди разливалось странное чувство — восторг от обладания такой тайной и щемящая потребность в этой любви и внимании. — А сейчас тебе нужно вернуться, — сказала Елена, её образ начал слегка мерцать, будто отдаляясь. — Запомни: шкатулка из орехового дерева в запертой комнате. Найди её, но не открывай. Не сейчас. Она — твой следующий шаг, когда я скажу. Это наше с тобой первое обещание. — Обещаю, — прошептала Эмили. — Отлично. А теперь глубоко вдохни, вытри слезы. И помни — какое бы решение они там ни приняли, у тебя есть я. Всегда. Зеркало снова стало обычным. Но теперь оно не было просто стеклом. Оно было дверью. Окном. И самой ценной тайной на свете. За спиной Эмили раздался резкий стук в дверь и встревоженный, сдавленный голос Мелиссы: — Эмили! Открой немедленно! Довольно этого баловства! Но теперь в голосе бабушки слышалась не только ярость, но и паника. Паника того, кто чувствует, что контроль ускользает. Дверь кладовой открылась беззвучно. На пороге стояла Мелисса. Вся её ледяная ярость, всё показное величие испарились, оставив лишь пепельную усталость в морщинках у глаз и легкую дрожь в сжатых руках. Она не стала кричать. Она просто тяжело вздохнула, как человек, несший неподъёмный груз, и шагнула вперед, обвив Эмили хрупкими, но крепкими объятиями. — Идем домой, — тихо сказала она, и её голос был непривычно мягким, почти надтреснутым. — Поговорим. Они шли молча, не через зеркала, а обычной дверью, которую Мелисса вызвала одним точным движением руки. Эфлара растворилась, сменившись знакомой, выхолощенной тишиной особняка на Остале. Не в гостиной, а в маленькой солнечной комнатке, которая когда-то была комнатой Алеча, Мелисса усадила Эмили в кресло, сама села напротив и долго молча смотрела в окно. — Я хочу, чтобы ты слушала, не перебивая, — наконец начала она, не глядя на внучку. — И чтобы знала: всё, что я делала — и мой холод, и мои запреты — было попыткой уберечь тебя. От мира. От самой себя. От… её судьбы. И она рассказала. Медленно, подбирая слова, будто ступая по стеклу. Она рассказала не сказку, а хронологию падения. О Елене-девочке, которую она, Мелисса, пыталась выковать в совершенное оружие, выжигая слабость, но вместо этого взрастила бездну. О Елене-женщине, ставшей Лисом — убийцей, находившей извращённое удовольствие в боли и власти. О её двойной жизни, о шантаже, о браке с Нортоном Огневым. — Она не любила его. Она хотела контролировать. Использовать. Как использовала всех, — голос Мелиссы дрогнул. — Но потом… что-то в ней сломалось. Или, наоборот, прорезалось. Она перестала быть просто Лисом. Она… стала уязвимой. И это её убило. Она рассказала о Нерейве, о давней ненависти, об охоте. О слуге-люте, который выследил Елену, когда та, в последний раз надела маску Лиса. Она описала его жестокость без прикрас: перерезанные сухожилия, сломанные кости, шрам-крест на груди и последний, роковой удар. — Нерейва приказала. Но виновата в этом я, — Мелисса наконец повернула к Эмили бледное, искажённое мукой лицо. — Я сделала из своей дочери монстра, который не знал иного способа жить, кроме как разрывать других. И когда этот монстр захотел стать человеком… мира для него уже не нашлось. Она замолчала, дав словам повиснуть в тишине. — Твой отец — Нортон Огнев. Он знает о тебе. И, возможно, это совсем не к лучшему. Его мир, мир Эфлары, — это место, где правят сильные, но не мудрые. Где наши старые раны всё ещё кровоточат. Он спрятал тебя здесь, чтобы дать тебе шанс. Шанс быть просто Эмили. Не оружием, не пешкой, не призраком чужой войны. Мелисса встала, подошла к Эмили и, нарушив все свои правила, опустилась перед ней на колени, взяв её холодные руки в свои. — Прости меня. Прости за ложь. За страх. За то, что пыталась вырастить тебя в вакууме. Но всё, что я делала… всё это было из-за любви. Неумелой, уродливой, но единственной, на которую я была способна. В её глазах стояли редкие, незнакомые слёзы. Искренние. И от этого было страшнее, чем от любой её холодной ярости.