Тебе здесь не место

"Ты сильный, Шарль. У тебя есть путь и цель. Дорога - это ваша истинность. Самое главное: не забывай, кто ты на самом деле."

      Последние напутственные слова, сказанные крестником, мелкой золотистой крошкой растворяются в пустоте бесконечной тишины. Вокруг ни света, ни тьмы. Некое пограничное состояние, вдобавок к которому магнитом тянет за спиной куда-то вниз. Чье-то едва уловимое присутствие рядом: некто зовет душу на землю к смертным грехам. Тело обретает свою привычную оболочку, свой собственный тяжелый, отягощающий вес. Складывается ощущение, будто тонешь в глубочайшем океане, в котором единственная живность - ты. Под кожей рождается пульс, снаружи словно тисками сжимает атмосферное давление. В легкие просачивается воздух: густой, насыщенный туманной влагой. Являясь единственным спасением, он тянет наверх. Кожа чувствует теплую, тонкую оболочку невесомой воды, которая натягивается на вздымающейся от вдоха груди.       Первые появляются запахи. Сразу же в нос ударили едкий аромат антисептика и препаратов, а вместе с ним смягченный больничной палаты и марли. За ними постепенно стало слышно звуки. Конечно: этот противный писк аппарата, смиренно отсчитывающий биение сердца, невозможно пропустить мимо ушей. По нарастающей он не только становился громче, но и ускорял свой изначально медленный, ровный темп.       Казалось, будто из памяти быстро утекают какие-то безумно важные детали. Практики, квалификация, гонка, дождь, авария… А что потом? Дальше ведь произошло нечто ценное, такое, от которого некогда так тепло и уютно было на душе. Очертания чьей-то легкой улыбки быстро ускользали, оставляя лишь растворяющуюся в пустоте тень.       Рваный, более смелый вдох. Вместе с ним, как по щелчку, проснулась колюще-режущая боль в боку. Она заставила поморщиться и с хриплым стоном не спеша открыть глаза. - Шарль? Шарль, ты слышишь меня? - раздается голос, но совсем не тот, который, кажется, хотелось бы знать на данный момент. - Макс? - будто бы надеясь увидеть знакомый силуэт, сипло вопрошает монегаск, понемногу привыкая к ослепительно светлому окружению.       В душе осели явные отголоски того, что рядом должен оказаться гонщик Редбулл. Какого же было разочарование, когда вместо бездонной синевы холодных и невозмутимых глаз он увидел глубокие, сияющие карие. Это Карлос. Что он здесь забыл? Не успевает Леклер открыть рта, как ему на грудь сразу же ложится чужая голова. - Ты очнулся! Боже, я так переживал за тебя… - трепетно бормочет Сайнс, бережно обнимая ослабленное тело соперника.       Нет-нет-нет, так не должно быть! Шарль знал это точно. На его месте ведь только что был Ферстаппен. Ему ведь не приснился в мольбе зовущий по имени плач. - Где Макс? - сразу же в лоб задает вопрос пилот Феррари, выражая в голосе неподдельную тоску. Плевать, что он задевает чувства друга. Это сейчас совершенно не важно. Просто жизненно необходимо было убедиться в том, что именно тот, кто приписан ему судьбой, ждал его возвращения больше других. - Его здесь нет. - уж слишком натянуто улыбается Карлос, словно крича о том, что ему не нравится данная тема. Монегаск хмурится и сразу отводит взгляд в окно, не желая видеть никого и ничего, кроме въевшихся в сердце тех самых черт лица. Голова и без того гудит как осиный улей от последствий сотрясения, так еще и палата заполнилась феромонами гонщика Вильямс. Впервые за всё проведенное вместе с ним время они показались Леклеру ужасными на вкус. Будто жгучий перец начал обжигать горло. - Я позову врача. - вскакивает с места Сайнс и быстрым шагом выходит в коридор. Шарль остается наедине со своими мыслями, которые сразу же после пробуждения, как из ведра, заполнили голову доверху. Слишком много воспоминаний нахлынули разом. Они с треском бьются друг о друга, сливаются в сумбурную кашу, переплетаются и путаются в огромный, неразборчивый ком. От такого напряжения начинают неприятно пульсировать виски.       Среди этого хаоса выделяется силуэт Жюля. Он словно светится в темноте мозговой деятельности, заслоняя своей фигурой весь апокалипсис. На губах невольно появляется улыбка, а в груди рождается то самое приятное чувство от недавней встречи. Но как такое возможно? Прошло уже около десяти лет после разлуки. Больше нет того неподъемного груза тоски от утраты. Гонщик знает, что крестный отец где-то совсем рядом: в облике ангела-хранителя прямо у его больничной кровати. Он держит за руку, отдавая тепло своей светлой души и беззвучно шепчет на ухо молитву. Спокойно. Физическая боль переходит на второй план, а по мышцам растекаются новые, ранее неведомые силы. Шарль будто получил бесплатную перезагрузку своего тела и сознания.       После осмотра врача монегаск внимательно выслушивает список и характеристику своих травм, а вместе с ним план лечения. Мысленно ему перечит, планируя уже на следующем гран-при сесть в болид. Плевать на сломанное ребро. Легкое сотрясение пройдет за неделю, а значит, можно будет подвергать себя привычной нагрузке. Он не слабак, чтобы потратить целый месяц на восстановление впустую, когда можно заработать немало очков команде. А это гораздо важнее собственного здоровья, поэтому приходится послушно кивать и лживо соглашаться с наставлениями терапевта. - Шарль, ты же не собираешься ехать в Сингапур? - обеспокоенно спрашивает Карлос, видя подозрительную вспышку огонька в зеленых глазах. - Конечно же нет, кто тебе такое сказал? - сарказм буквально сочится изо всех щелей вместе с широкой улыбкой. Ответ плавает на поверхности. - Ты с ума сошел? У тебя ребро сломано! - пуще прежнего волнуется Сайнс, взяв чужую руку в свои всегда горячие ладони. - Карлос, - вздыхает Леклер, переводя взгляд с двери, за которой уже давно скрылся доктор. - Тебе не стоит переживать на счет меня. У тебя и без того дел по горло. - мягко отказывается от заботы, но большие карие глаза моментально пронизывают его насквозь. Они блестят в лучах только что выглянувшего из-за облаков солнца, сражают наповал своей глубокой, тянущей магнитом на дно красотой. В них отражаются все трепетные и чуткие эмоции, которые только существуют на этом свете. - Шарль, прошу тебя, не иди на такой риск. Если ты, не дай Бог, снова попадешь в аварию в таком состоянии… - голос испанца начинает дрожать. Слишком заметно, как он нервничает, при этом опустив голову. - Я даже не хочу об этом говорить! Ты дорог мне… - срывается на шепот, словно умоляя не совершать ошибку.       Леклер поражается такой искренности. Надо же, пилот Вильямс действительно о нем так сильно беспокоится. Его сердце ощутимо ёкнуло в груди от подобных слов, эхом отдаваясь в затылок. Но вот датчики, которые все еще считывают его сердцебиение, предательски засекли подскочивший пульс. Член Скудерии тут же краснеет, смущаясь своей уязвимости, но этим лишь усугубляет ситуацию, заставляя аппарат пищать чаще.       Спасением становится резко распахнувшаяся дверь, словно снаружи некто хотел её снести с петель. В палату неожиданно влетает Джордж с наспех накинутым белым халатом на плечи. - О Господи, Шарль! - с облегчением и мимолетной горечью выдыхает мерседесовец, бесцеремонно отпихивая Карлоса в сторону и сам занимает его место. Словно молясь, преклоняется перед другом: - Как же ты меня напугал! Три дня без сознания! Как только мне сказали, что ты очнулся, я сразу же со всех ног помчался к тебе… - начал драматично причитать Рассел, причем, действительно без колкой капли сарказма. Ему бы следовало выступать в театре с такой эмоциональностью. - Вообще-то мы тоже переживали! - возмущается Кими, который следом за ярким родителем незаметно оказался рядом. Вместе с ними двумя, как кстати, вошел Льюис. - Ребята… - с улыбкой выдыхает Леклер, переводя взгляд то на одного, то на другого. Внезапно в комнате стало так тепло и уютно, что, кажется, даже непогода бесследно исчезла за окном. Столько светлых, солнечных лиц, которые с неподдельным переживанием интересуются о его состоянии. Впервые монегаск почувствовал себя по-настоящему не одиноким. Неужели и правда столько людей за него действительно волнуются? Ведь каждый из присутствующих пожертвовал своим драгоценным временем, оставшись здесь, в Баку, только ради него. Только вот… - Макс! - сквозь режущую боль в боку с трепетным придыханием вскрикивает гонщик Феррари. Не успевает он даже о нем подумать, как в нос тут же попадают головокружительные феромоны темного шоколада и бергамота. Монегаск почувствовал их еще издалека. Тут же забывает про Карлоса, про его доброту и искренность. Он здесь. - Шарль! - и этим все сказано.       Ферстаппен мгновенно оказывается у ног. Бережно берет руки в свои, касается их губами, словно ждал этого момента слишком давно. Кроме него больше никто не попадает в поле зрения, сливаясь со стерильно белой окружающей средой больницы. Алая нить, тянущаяся из одной грудной клетки в другую, ярко вспыхивает новыми оттенками. Натягивается в струну, словно желая сократить расстояние между концами. Из-за эмоций ощутимо дрожит, отчего гудит неслышимой мелодией.       Их души снова вместе. Вот они, прямо друг перед другом, как в самую первую встречу. Только ненависть к Максу у Шарля испарилась. Полностью. Во время бессознательного состояния некто раскрыл глаза на правду, которую еще не удалось понять в живом теле. Да и к тому же, пилот Редбулл спас его! Пускай мутными, неясными обрывками перед глазами, но Леклер помнит некоторые моменты до отключки.       Джордж бесшумно отходит в сторону, чтобы не нарушать воцарившуюся идиллию, и тянет рядом стоящего сына за рукав за собой. Краем глаза замечает, что Льюис немного напрягся. Не из-за ревности, а потому, что по старой памяти Ферстаппен может представлять серьезную угрозу. С легкой улыбкой на губах Рассел склоняется к его уху и ласково шепчет: "Они уже совсем другие. Не будем им мешать". Этой фразой за секунду переключается весь эмоциональный фон. Хэмельтон сразу же успокаивается, потому что на слово верит, а после тихо следует за серебряными стрелами на выход. Главное, что его напарнику стало намного лучше.       Но вот Карлос просто вне себя от быстрорастущей ярости. Затерявшись где-то в углу, он молча наблюдает. Видит, как Шарль буквально расцветает на глазах. Как он широко улыбается, как ласково и нежно смотрит на противника. Как не стесняется собственных феромонов и отдает их частички Максу. Понимает, что у взаимоотношений этой "сладкой парочки" еще далеко не все потеряно, а ключ к уничтожению четырехкратного сыпется сквозь пальцы как высохший песок.       В голове рождается план. Маленький, но коварный. Такой, который может снова подорвать быстро восстановленный статус пилота Редбулл. От собственной гениальности на лице появляется злорадствующая ухмылка. Вместе с ней Сайнс как тень уходит в коридор.

***

      Леклер в жизни никогда не мог себе представить, что ему будет настолько скучно пребывать в больнице. Из-за хрупкого физического состояния он прикован к кровати: нельзя ни двигаться, ни читать. Даже в окно смотреть можно только по вечерам, чтобы не провоцировать осложнения на глаза после сотрясения. От тоски буквально приходилось посекундно отсчитывать часы от одного посетителя до другого. Чаще других, в основном, приходил Карлос. Он с радостью дарил свою теплую улыбку, осторожную заботу и чуткое внимание. Будто у него совершенно не было никаких других дел, помимо монегаска.       Сайнс понимал, что периодами может быть излишне навязчив. Чувствовал, как моментами изрядно надоедал своей осторожной лаской. Но, тем не менее, на фоне всего остального он был в огромном преимуществе. В особенности из-за того, что ненавистный Макс больше не появлялся в больнице и не мозолил глаза, как надоедливая муха. - Ты не знаешь, где Макс? - нехотя задавал этот вопрос Шарль, пряча за каштановой челкой свой понурый взгляд. Пилот Вильямс видел, как омеге не хватает присутствия Ферстаппена, но, даже несмотря на свою внутреннюю неприязнь, вежливо давал отрицательный ответ. Конечно же, после он быстро уводил разговор совершенно в противоположное русло, чтобы не дать волю развиться негативным мыслям и как можно скорее отвлечь на что-то другое.       Его нет в списке посетителей. Нет пропуска дальше стойки регистрации. К нему даже не выходит лечащий врач. Сайнс, наблюдая исподтишка за тем, как противник синей команды из последних сил держит себя в руках, с трудом подавляет свое восхищение. Его план идет гладко, как по маслу. А учитывая то, что Леклера вскоре больше не смогут держать в азербайджанской больнице, - радует еще больше. - Да почему меня нет в списке?! Я ведь приходил к нему, меня должны были вписать! - выходит из себя Макс, в упор глядя на имена коллег в таблице, слепо надеясь найти свои инициалы. - Мне правда очень жаль. - медсестра прячет глаза, не желая столкнуться еще раз с убийственным взглядом. Парирует извиняющимися сопереживаниями, но это лишь подливает масла в огонь. На мгновение перед глазами белой вспышкой появляется кадр: кровавое пятно, которое практически не видно с цветом гоночного комбинезона. - Я вот этими руками вытащил его из кокпита, лично привез сюда и сидел до самого конца операции! Я приходил к Шарлю каждый день, пока он был без сознания! - не выдерживает и срывается на крик Ферстаппен. В его разъяренном голосе отчетливо слышится скользкое отчаяние. В груди пламенем гнева обжигает колющая боль. Он не понимает, как все могло так быстро вывернуться наизнанку. Почему именно он, а не, допустим, Джордж? Почему он оказался крайним, когда ценой карьеры спас жизнь своей любви?       Воздух быстро заполнился феромонами доминантного альфы. Окружающим стало трудно дышать. Если ранее они были приятные, немного терпкие и умеренно сладкие, то сейчас - до сильной тошноты едкие. Настолько невыносимо отвратительные, что медсестра невольно морщится. Даже серая бета четко ощущает эти эмоции. По коже от страха пробегаются мурашки.       Макс вне себя от злости. Сдается. Наверно, первый раз в своей жизни. Быстрым шагом выходит из больницы, толкнув двери небрежным пинком. Это несправедливо. Ужасно, сука, несправедливо! Как будто вся вселенная категорически против их союза. В голове слишком много вопросов, требующих незамедлительного ответа. Пилот Редбулл искренне не понимает, что сделал не так. Шарль точно не мог попросить вычеркнуть его из списка: попросту нет на то действительно весомой причины. Да и он сам не законченная истеричка, чтобы так тупо проигнорировать героический подвиг и все равно упрямо держать обиду.       Вряд ли Льюис и ребята из Мерседес могли сделать такую подставу. Они же не дураки - знали всю их историю от и до, так что ставить палки в колеса прогресса отношений бессмысленно. Тем более, когда все пошло в гору стремительным темпом. Анализируя всю ситуацию, Ферстаппен совсем забыл про то, что в палате был кое-кто еще. Тот, кто совсем недавно запестрил жгучими, как перец, языками голубого пламени на горизонте.       Карлос уже не скрывает своего злорадного ликования. Он стоял буквально позади противника в конце длинного коридора и упивался этой драматургичной сценой. В груди распаляется неукротимый жар горделивого самолюбия. Хочется догнать и громко рассмеяться прямо в лицо, показать, насколько он ничтожен и слаб перед его властью. Во все горло крикнуть «Неудачник!» и размазать тщеславную самоуверенность "быка" по шершавой стенке как сопли. Это уже не простое соперничество на трассе. Это неумолимая месть, переросшая в кровожадную дуэль.       Тем не менее, Макс в тот день все-таки успел убедить Шарля остаться на больничном до полного выздоровления. Пообещав каждый день навещать, он нехотя оставляет его наедине со своими мыслями под конец часа приема посетителей. На душе остается приятный осадок трепещущих эмоций и чувств. Но все это быстро перебивает резкое, как пуля, осознание: минимум два уик-энда Феррари остается без второго пилота. В груди поселяется противное, разъедающее чувство неисполненного долга. Холодным разумом понимает, что физически не может даже дышать как следует, а вот пылкое сердце гонщика рвется на трассу. Он обязан собрать очки, завоевать не один кубок, вытащить некогда павшую Скудерию наверх… Просто в голове не укладывается, как поистине легендарная команда смогла опуститься так низко для своего уровня. И монегаск прекрасно знает, что статус красных лежит не только на плечах семикратного чемпиона, но и на его собственных.       Леклер безумно радуется, когда почти спустя неделю после аварии в Азербайджане наконец прилетают его родные. Странно, что прошло так много времени. Но пока что причина его не особо волнует. От счастья он улыбается настолько широко, что в глазах становится мутно, и поначалу не замечает одной недостающей вещи. Вот мама, старший брат… - А где Артур? - недоумевает пилот странному отсутствию младшего члена семьи. Родственники переглянулись от такого вопроса, мол, кто решится сказать, и Лоренцо глубоко вздыхает: - Он на тестах твоего болида. Феррари приняли решение поставить его на замену.       От такой новости глаза полезли на лоб. Внутри столкнулись две сокрушительные эмоции: гордость и ревность. Гордость за то, что Артур все-таки не зря под началом Скудерии из кожи вон лез в академии Формулы и пошел по его стопам. А ревность, что колкими, пропитанными шипами ядом, впилась в самое сердце, - от того, что заняли его место. Да, это дорогой и любимый братец, но безумная конкуренция в автоспорте не щадит даже родную кровь. Складывается ложное ощущение того, что Шарль не достиг, чего хотел. Что его так просто взяли и заменили на "более перспективного" пилота из младшей серии. Словно его команда поступила как маленький избалованный ребенок, которому слишком быстро надоела новая игрушка. Тут же всплыли в памяти давно забытые слова Вассёра: "Тебе здесь не место".       Заметив, как Шарль быстро изменился в лице, мама мгновенно соскакивает на другую тему: - На самом деле, мы приехали, чтобы забрать тебя домой. - на губах появляется мягкая, теплая улыбка, - Тебя уже готовятся принять в больнице Монте-Карло. - Что? - монегаск удивляется еще больше. Эта не менее шокирующая новость с ноги бьет под дых. В голове сразу проносится мысль: а как же Макс? Во что бы то ни стало, надо ему все рассказать. Но каким образом? Он ведь не появлялся в больнице с того самого дня, как Леклер пришел в себя. - Не переживай, мы обо всем уже договорились. Дома ты спокойно отлежишься, наберешься сил перед следующими гонками… - запричитала женщина, успокаивающе поглаживая сына по руке. Но этот жест ни капли не тронул. Гонщик знал, что его друзья, которые остались в Баку ради него, должны были скоро отправляться в Сингапур. В том числе и Ферстаппен. Сердце сжалось до невероятных размеров в малюсенький, жалкий комочек. Стало в разы больнее, чем от рокового удара с перегрузкой в 60G. Приборы моментально засекли резко подскочивший пульс.

***

      Смиренно дождавшись, когда Макс наконец-то уйдет из больницы после вечернего осмотра лечащего врача, Карлос покидает свое укрытие. Тихо проскальзывает мимо палаты Шарля и, догнав терапевта, вежливо хлопает по плечу: - Прошу прощения, - мягко улыбается Карлос, - я бы хотел обсудить с Вами один вопрос по поводу Леклера. - спокойной интонацией он быстро располагает к себе, создавая лживый статус самого близкого человека у пациента. - Я Вас слушаю. - хмурится доктор, дописывая какие-то закорючки в медицинской карте. Кажется, он не особо доволен тем, что его беспокоят под конец рабочего дня. - Помнится, Вы упоминали, в каком тяжелом состоянии находится Шарль. Лишние эмоции и телодвижения могут ему навредить, я ведь прав? - не отводя проницательного взгляда от чужого лица, Сайнс достает из внутреннего кармана пиджака небольшой конверт. Не демонстративно и совершенно деликатно. Открывать не имеет смысла: по толщине понятно, насколько неприличная сумма находится внутри. - Макс Ферстаппен… человек, который только что был в покое у Шарля. - улыбка резко приобретает холодный оттенок, на осколки разбивая маску добродушного человека. Пилот Вильямс походит на самого настоящего змея-искусителя. - Он больше не должен переступать порог этой больницы. Ни сегодня, ни завтра. Будет отлично, если моего милого Шарля и вовсе переведут на родину. - гонщик нарочито подчеркнул выражение, заочно железными цепями присваивая члена Скудерии себе.       Мужчина не торопится с ответом. Проглотив язык, он не моргая смотрит на конверт как на смертельную опасность. Видно, что его терзают внутренние сомнения. - Это не только в моих интересах. Думаю, Вы прекрасно понимаете, что сильный стресс может запустить серьезный рецидив. - Сайнс не отступает, наседая все больше. Кажется, что воздух в абсолютно пустом коридоре стал густым и тяжелым. - Если Шарлю станет хуже, обвинят не того, кто был рядом, а того, кто поставил подпись под планом лечения. На Ваших плечах лежит ответственность. Помните об этом. Не думаю, что Вам бы хотелось подставить собственную больницу, когда весь мир узнает о том, что именно здесь произошло… нечто ужасное с юным дарованием. - как нож в стол вгоняет жирную точку в свой монолог. Ненадолго воцарилась вопиющая от напряжения тишина. Где-то на фоне шумит противный треск от белых ламп. - Я приму меры. - врач ломается под ужасающим давлением доминантного альфы. Его манипуляции абсолютно безбожные. Хладнокровные и четкие: вонзаются как стрелы в самое яблочко.       Карлос молча, практически незаметно кивает. Тихо и спокойно покидает территорию больницы с окрыляющими чувствами. Слаженный механизм его собственных часов запущен.

***

      Это утро отличалось от всех предыдущих. В палате стояло непривычное ранее напряжение с безмолвной тревогой. Сквозь пелену сна Шарль почувствовал это скользкое, трепещущее чувство незащищенности и с опаской открыл глаза, будто ожидая увидеть кошмар наяву. Все было слишком идеально: равномерный и негромкий писк аппарата, будто нарисованный под линейку свет из окна… Собранные и готовые к чему-то члены семьи. - Доброе утро, сынок. - привычно по-теплому улыбнулась мама, заметив легкое шевеление. Её голос дрогнул совсем немного, но этого было достаточно, чтобы резануть по ушам. Монегаск инстинктивно повернул голову и столкнулся с ней взглядом, который знал достаточно хорошо. Еще с самого детства по родным глазам можно было практически с точностью предугадать дальнейшее развитие событий. Сейчас они говорили о том, что должно произойти то, что ему явно не понравится. Рядом, словно рыцарь-защитник, в закрытой позе стоял Лоренцо. Напряженный, хмурый, готовый принять на себя удар. - Что-то случилось? - с трудом выдавливает из себя прямолинейный вопрос. По спине пробегаются мелкие волны мурашек, но не от страха. Материнская улыбка стала еще более мягкой, словно милая праздничная упаковка, за пышным бантом которой кроется страшный клоун на пружинке. - Мы летим в Монако, милый. Сегодня. - эти слова прозвучали донельзя четко. В них смешались и радость от возвращения домой, и переживания за предстоящий перелет. Да. Это тот самый кошмар наяву, который предчувствовал Леклер. В висках с гулом отдался стук собственного сердца. - Сегодня?? - он резко приподнимается, но боль от сломанного ребра в боку все еще дает о себе знать: морщится, тут же задерживает дыхание, чтобы не заскулить. - Почему? Мы ведь всё обсудили и договаривались через неделю… - Мы больше не можем рисковать твоим здоровьем, Персиваль. - более деловито вмешивается Лоренцо, поправляя рукава рубашки. Он спокоен как удав, но этот маленький жест выдает его переживание с головой. - Клиника Монте-Карло готова принять тебя. К тому же, там и оборудование лучше, и персонал знаком с твоей историей. Уже всё решено.       Всё решено. Это прозвучало как приговор на казнь. Жестко, без капли сомнений. Каждая буква словно забивала очередной гвоздь в крышку гроба. Макс… Макс должен знать! Во что бы то ни стало! Шарль чувствует, что расстояние между ними не сильно большое, в пределах города. Он железобетонно будет находиться здесь, пока его не прижало руководство Редбулл, заставив немедленно явиться в Сингапур. Только пилот Феррари собирается открыть рот, как в палату входит его лечащий врач. На мгновение он показался каким-то совершенно другим человеком, уткнувшись носом в медицинскую карточку. - Мистер Леклер, наша больница официально переводит Вас под наблюдение специалистов в Монако. Всё согласовано с руководством Вашей команды и семьей и готово к воздушной транспортировке. - будто по заранее заготовленному сценарию протараторил доктор, нарочито избегая прямого зрительного контакта с кем-либо из присутствующих. - Нет-нет, подождите! - тут же встрепенулся монегаск, не смотря на сильную физическую боль, принимая более устойчивое сидячее положение. - Мне нужно поговорить с Максом. Сейчас же. - хмурится гонщик, стараясь выровнять дыхание и параллельно с ним игнорировать нестерпимые терзания от незаживших швов. До него начинает доходить, что всё происходит как-то слишком быстро. - К сожалению, я не могу этого организовать. - абсолютно безэмоционально отвечает терапевт, словно эта просьба не имела никакого значения. - Хорошо… я понял, - вздыхает пилот Феррари, сгорбив спину. Он напряжен и очень сильно зол. Подобная ситуация просто невозможна. Это нелогично. Почему, когда Шарль был без сознания, Ферстаппен мог спокойно сидеть у его изголовья сутками напролет, а как только пришел в себя - тут же отказ? В таком случае, на каком основании к нему приходят друзья? - Где мой телефон? - эта фраза вырывается с его губ как стальной кинжал и вонзается в лоб врача прямо между его глаз. Лоренцо заметно напрягся и сделал решительный шаг вперед, чтобы вмешаться в накаляющийся конфликт, но мама быстро останавливает его рвение, ласково обращаясь к младшему: - Сынок, тебе нельзя сейчас волноваться. Подумай о своем здоровье… - Да плевать я хотел на здоровье! - срывается Леклер, небрежно вырывая из руки катетер с капельницей. Игла неосторожно царапнула кожу, но он этого даже не почувствовал. — Мне нужен Макс, немедленно! Он мой истинный - мы связаны, как вы все не понимаете?! - интонация выходит за рамки допустимого, хрипло норовя взорваться неподдельной яростью. До истошного вопля мучительно произносить каждое слово: кажется, что любое малейшее движение разрывает его пронизанную нитками кожу на части.       Его никто не слушает, даже родная мать. Она спокойно отходит в сторону, давая возможность медперсоналу подготовить пациента к транспортировке. Оглушительное щелканье ремней на груди и бедрах бьет по барабанным перепонкам как выстрел. Они плотно прижимают к каталке, как смирительной рубашкой. Нет, это не просто перелет из одной больницы в другую. Это настоящая эвакуация. От чего? Хотя, нет. Может, все-таки, от кого?       Шарль помутневшим от гнева взглядом сверлит дырку в потолке, мелькающим перед ним блеском светодиодных ламп. Этот белый стерильный свет вызывает у него отвращение. Предстоит еще долгая реабилитация, прежде чем можно будет вернуться к привычному темпу жизни, пролетающей перед глазами со скоростью под 350 километров в час. Он никак не реагирует на дальнейшее развитие событий. Кажется, что абсолютно весь мир встал против него и Макса. Буквально каждый удобный случай разворачивает всё вверх дном, не забывая дать сильную пощечину в подарок.       Эта ситуация становится последней каплей в переполненном ведре. Дергается рычажок, который открывает ворота на правду: Ферстаппен не врал. Никогда. Он всегда отличался не только своей неконтролируемой бычьей яростью, но и жесткой прямолинейностью. Жаль, что монегаск не понял этого раньше. Все могло бы быть совершенно иначе. Их связь, истинность, любовь - это не шутка и не детская сказка про принца и принцессу перед сном. Все существует на самом деле. Леклер ощущает это ноющей физической тяготой в груди, когда расстояние между их душами с неумолимой скоростью набирает свои обороты в сотни километров.