toi et moi hi hi !

Это случилось в Эльзасе — в Страсбурге, если быть точнее. О, едва ли Чонхо, уезжая учиться за границу, мог знать, что нарвётся на такое! Он от страсбургского университета, расхваливаемого родными корейскими профессорами, ждал только вечного мозгового штурма от смешения языков. Впрочем, за семь лет учёбы — казалось, что он учится уже целую вечность, — к этому можно было привыкнуть. За пару лет, проведённых здесь, ко спутанному клубку знакомых языков добавилась прозрачная тоненькая нить французского. Каждый раз, когда Чонхо вылезал из грузного университетского здания или своей съёмной квартиры, заваленной книжками, Страсбург окутывал туманом и подчинял волю своими витыми узкими улицами. Он баловал Чонхо прелестной академической атмосферой, но путал, внушая мысли о средневековье. Пока большая часть студентов ехала сюда за французским и немецким, Чонхо преследовали мысли о далёком. Осени в Эльзасе казались ему мрачными; всё вокруг шептало о неизвестном, тайном, — и облака тумана, стекающие по стенам из крупных кирпичей, и огни фонарей, отражающиеся в каналах холодной и шумной Маленькой Франции, и блеск под ногами от мелкого дождя. Страсбургский собор, собравший самые большие тучи своим шпилем и грозно выглядывающий из-за крыш, — он шептал тоже, пусть и на языке, который Чонхо всё ещё знал плохо и, если честно признаться, не любил. Даже паб, чья дверь с улицы едва виднелась сквозь пелену позолоченных сумерек, шептал о том же самом. Но здесь всё же было уютно — Чонхо предпочёл быть здесь, а не там, где царствовали промозглый ветер и вечерние тени, невесть что прячущие. Чонхо было вкусно и тепло; ассортимент на кранах был бесподобен, и он, кажется, не согласился бы уходить отсюда, пока не закончится пиво. Для полного счастья ему не хватало душевного спокойствия — но его было не видать, потому что профессор, приглашённый прочитать несколько лекций в их университете, сейчас сидел напротив. В зубах Уёна хрустел жир, послушно разгрызаясь, и Чонхо невольно посмотрел ему в рот. Это был профессор. Он требовал неформально обращаться к нему за пределами университета; твердил, что он не настолько-то старше, что буквально вчера сам учился на аспирантуре и что ему неловко. Но Чонхо прикинул примерно — между ними была разница минимум в десять лет. Несмотря на то, что профессор выглядел почти как их ровесник — а, сделав нужное выражение лица, мог бы выглядеть ещё младше, — но его багаж знаний и должность просто не позволяли ему быть молодым. Чонхо мысленно присвоил ему минимально возможный возраст — и даже так Уён казался ему слишком взрослым, чтобы комфортно было бы общаться без формальностей. Родных корейских формальностей — кивков, ненужных улыбок и угодливых хихиканий, от которых, отчасти, Чонхо и бежал. Несмотря на сырость и сгущающийся холод, Уён позволял себе одеваться безупречно, с прежней напускной небрежностью, которую некоторые уже успели подметить, став за пару лекций разборщиками-стилистами. Его английский был идеальным — немудрено, если оксфордским, — но Уён не скрывал, что его сердце отдано французскому. Это представляет его главный научный интерес — так он, кажется, сказал за кафедрой; со слишком искренней улыбкой. И пару слов на французском даже уже успел втиснуть за этот вечер. Но куда Чонхо было до его великих познаний? Ему не смысл, а чистая сенсорика только — движения губ и заметное понижение тона. Чонхо замечал, что французские слова этот человек произносит мягче, так, что они обволакивают и щекочут по спине. Разговаривая неторопливо, они пока что если и касались науки, то не слишком глубоко — но Чонхо знал, зачем они встретились. Кажется, он привлёк внимание этого профессора одной своей статьёй, которую писал невесть когда… Его драгоценное внимание. Его, Уёна. Этот профессор был странным. Аспиранты, среди которых Чонхо был самым младшим, удивились, несколько дней назад услышав предложение пообщаться в неформальной обстановке за ужином. А Чонхо, помнится, кушал с руководителем своей дипломной работы; в Корее обедать или выпивать с преподавателями было обычным делом, так что Чонхо почувствовал лёгкий трепет — как от звонка дальним родственникам. Ему, уже вроде бы свыкшемуся с одиночеством среди людей из других стран, было всё же приятно парой слов перекинуться с Уёном на корейском, пускай его корейский иногда звучал так, будто он сам иностранец… Странно, странно. Но, кажется, не поэтому они оказались вдвоём в этом пабе. Чонхо согласился прийти, почти не раздумывая; они оба были заинтригованы. Чонхо — его, понятно, волновало всё вышеперечисленное… А Уён — или профессор Чон, как мысленно всё-таки все называли, — решил, что им нужно больше времени, чтобы обсудить одну конкретную работу Чонхо. «Лингвистические пути заимствования и трансформации образов нечисти в евразийских языках» — или… как-то так? Эта статья натянулась за чудовищно короткий срок для конференции, куда Чонхо позвал самый ненавистный преподаватель со всего факультета — который самого Чонхо, по иронии судьбы, очень любил. И конференция, и сама статья уже исчезли из памяти — но Уёна почему-то интересовало всё это. Когда Чонхо упомянул её вскользь ради шутки — предметом шуток она стала благодаря одногруппникам — Уён будто загорелся, и начал спрашивать про неё, спрашивать про источники и перспективы дальнейшего исследования, спрашивать, как он пришёл к тому, чтобы вообще об этом написать. Но это была не конференция, и листа, в который можно было бы подглядывать, Чонхо не имел. Вскоре обоим стало ясно, что это требует отдельной встречи, личной, для них двоих, пока они не получили слишком много подозревающих взглядов от тех, кто не понимал их короткие диалоги на корейском. Сидра в бокале Уёна не убавлялось. Его взгляд был странно тяжёлым; казалось отчего-то, что его глаза мёртвые, и только веки по инерции продолжают медленно хлопать. В голове Чонхо крутились его слова, сказанные полминуты назад: «И всё-таки ты мог остановиться на западно-романских языках… Зачем было брать ещё и восточно-романские, м?» Чонхо остановил кашель, не дав ответить. Момент был почти испорчен. — Я, честно говоря, уже не помню, — усмехнулся он наконец. — Наверное, это была прихоть моего руководителя. — Хороший руководитель, — протянул Уён в ответ. В его прищуре виднелось что-то зловещее — а возможно, это были просто отсветы в зрачках. — Чего кашляешь, м? Надо было дома остаться. — Ничего, я привык. Зима придёт, и мне получше станет — я почти каждую осень болею. Уён усмехнулся чему-то и опустил глаза в тарелку. И когда Чонхо только было погрузился в какие-то мысли, жуя сыр, чужой голос заставил высвободиться: — Из какого ты города? — Из Сеула. А вы? — Из… из Ильсана. — Вы не могли вспомнить город? — Я где только не жил. С самого младенчества — моя семья везде разъезжала. — Ого… Чонхо кивнул с уважением. Возможно, в этом и был секрет такого огромного количества знаний у Уёна — хотя, с другой стороны, он не просто жил во многих странах будто бы, но и долгое время везде учился. О любом языке он рассказывал так, словно сам его придумал, и ни одним вопросом преподаватели и студенты Страсбурга не смогли застать его врасплох. Бывают же такие гении. Чонхо завидовал, не стесняясь. — А как вам Страсбург? — Честно? Не знаю. Пока что на меня ваши преподаватели напали, не хотят выпускать из университета. Ещё не выдавалось возможности нормально пройтись — но я уже приезжал сюда раньше. Давно, правда, уже ничего и не помню. А ты как? Слился со стенами уже за столько времени? — Куда там, — засмеялся Чонхо. Он хотел было сказать, что не особенно хочет учить французский, поэтому никакой ему ассимиляции — но заставлять Уёна в очередной раз разочаровываться в нём не хотелось. — Но мне тут нравится. Осенью, конечно, паршиво, а в остальное время везде так красиво. Уён понимающе ухмыльнулся уголком рта, не переставая жевать свой кусок мяса. Он жевал долго, а потом и Чонхо к нему присоединился со своим стейком — и в итоге Уён снова открыл рот, когда оба почти забыли, о чём вообще был разговор. Он продолжился с того, что в голове Уёна горело самым ярким пятном: — Вы, студенты, тянетесь ко всему красивому. Видел, как многие для исследований берут не то, что интересует, а то, что просто хорошо звучит. — Считаете, я так же выбрал писать ту работу об образах нечисти? — Наверное? Откуда мне знать. Не бери на свой счёт, конечно, но студенты всегда делали так — что сейчас, что при первых университетах. И это забавно. Правда, филологи всё же нечасто вспоминают про нечисть, тут тебе стоит отдать должное. Название великолепное — и статья не менее великолепна. — Вы её прочитали? — Чонхо встретился с нечитаемыми мёртвыми глазами профессора Чона. Ответ, выходит, был очевиден. — Вы нашли тот журнал!.. Какой позор. Его встретила улыбка — ровная, скудная на эмоции. — Я тоже интересуюсь нечистью. — О-о, аккуратнее! Что значит «тоже»? Одна статья не делает из меня энтузиаста по мистике! Уён только рассмеялся — словно на лице у Чонхо было что-то уморительное. Но потом он успокоился и снова чуть наклонился над столом, чтобы смотреть исподлобья. — Ладно, бог с тобой. Надо будет — сделаешься и энтузиастом. — Знаю, кого теперь спрашивать, если что. — Кого? — спросил Уён так, словно и правда не понял шутку. — Вас. У вас, ну, клыки такие… Не сдержавшись, Чонхо захихикал сам над собой и спрятался за большим стеклянным бокалом. А Уён коснулся своих клыков — с такой непосредственностью, словно хотел убрать застрявший кусочек мяса. Они и правда были длинные и заострённые — но всё же совсем не хищнические. Человеческие вполне. Нечеловеческими Чонхо казались только его глаза. — Ну да, правда. Я вампир. — Отлично. Хэллоуин прошёл месяц назад, — усмехнулся Чонхо. Он посматривал на постер со здешними фирменными закусками. — И слава богу. День извращенцев. — Согласен! — ответил Чонхо, улыбаясь. — Хочу снова сходить к бару. Взять вам что-нибудь? — Сколько можно есть, — Уён удивился. — Может, прогуляемся лучше? — Нет, — Чонхо свёл брови вместе, как капризный ребёнок. — У меня болит горло. Как выйдем отсюда, я сразу вызову такси, а то вдруг пойдёт дождь. Лучше здесь посидим. — А сам говорил, что это просто кашель. Простужаешься… — Т-ц, ну и что. Надо было мне сидеть дома из-за этого? Гулять по реке Иль Чонхо не нравилось ещё и потому, что в голову то и дело стучалось навязчивое желание на глазах у прохожих сигануть в воду. Но об этом он промолчал — не знал, как подвести к шутке. — Да ладно, сиди тут, раз уж пришёл… — Уён отделял мясо от ребра с таким видом, словно этот разговор его нисколько не волновал — но Чонхо не забывал всё же, кто инициировал их встречу. Не он потратил время — кучу времени, — чтоб отыскать древнюю статью на странную тему. — У меня есть лекарство, кстати. Будешь? — Что за лекарство? Их взгляды снова встретились. Уён помолчал, а потом улыбнулся, и его глаза заставили Чонхо что-то понять. — Будешь или нет? Что — он пока не разобрался. — Давайте. Травите меня. Уён прыснул от смеха — «что ж сразу травить-то?» — а потом прикусил нижнюю губу и, стянув перчатки, которые давали для мяса, прикрыл рот ладонью. Значит, и правда что-то застряло в зубах. Чонхо ушёл и вернулся к столу минут через пять — с мясным пирогом. Он чувствовал, что никак не может наесться. Уён сидел, не шевелясь, за столом и смотрел на него; из его рта текли две струйки крови. Увидев это, Чонхо поставил свою тарелку на стол и упёрся в него руками, трясясь от смеха. — Ваша любовь к вампирам какая-то сумасшедшая. — Что? — Уён вскинул брови. Он снова выглядел мёртвым. Чонхо понимал, что этого недостаточно — его серого тона кожи, скучающе-усталого выражения в глазах и текущей с губ крови, — чтобы думать о таком… но Уён всё равно оставался отчаянно мёртвым с виду. — Это лекарство, о котором я говорил. — Мне нужно укусить кого-то? Не оценят, боюсь… — Нет, — прервал Уён, раскрыв глаза. Так он сразу стал выглядеть живее; за кафедрой больших лекционных аудиторий такое лицо у него появлялось, когда он собирался пошутить. Уён провёл пальцем от губы к подбородку, стирая тонкую тёмно-красную дорожку, а потом продемонстрировал палец напрягшемуся Чонхо. — Это моё лекарство. Mon petit bisou. И вот! Снова слова горели, хотя Уён был — Чонхо его, конечно, не касался, но был почти уверен — холодный. Чонхо невольно заметил, что у него учащается сердцебиение. Уён улыбался, и тем шире и игривее становилась его улыбка, чем тяжелее делалось выражение на лице Чонхо. Он сомневался, что вообще понял верно то, что ему сказали. Верно, кажется? Французский не хотел ему даваться, или он французскому — дело уже заключалось не в этом. Чонхо ухмыльнулся: — Вы здесь не живёте — в этом пабе первый и последний раз, скорее всего. А я тут надолго. И вы хотите испортить мне это место. Уён всё так же молчал, продолжая смотреть на него снизу. Чонхо было одновременно смешно и жутко, а ещё что-то снова щекотало его по спине, между позвонками — или ещё глубже. Он огляделся по сторонам. В дальнем зале паба, который они выбрали, чтобы сесть, меньше всего воняло сигаретами и было мало людей. Распихавшись по углам, они вряд ли хоть раз на них взглянули. Не посмотрят и теперь. Стоп, Чонхо действительно только что об этом подумал? — Что такое? Я никому не скажу, — зашипел заговорщически Уён. — Давай. Взрослые люди принимают взрослые решения. Чонхо показалось, что Уён коснулся его руки. И он вздрогнул от этого холодного прикосновения — но, опустив глаза, увидел, что его никто не трогал. Тогда он сам протянул руку к дорожке крови, остановившейся у чужого подбородка. Кровь успела высохнуть, ранка на нижней губе и быстро покрылась коркой. Почему? Неужели прошло достаточно времени? Чонхо снова прислушался — но вокруг обсуждали только осень, которая уже осточертела, и пропахшие осенью повседневные дела. В Страсбурге всё ещё царила атмосфера старого света, и этот город до сих пор реагировал на происходящее очень медленно. Куда ему было до Чонхо. Продвинутому и такому умному Чонхо; он опустился к чужому лицу, чтобы сомкнуть губы с Уёном. Оказалось, что тот только выглядел холодным. Всё, что он наговорил про вампиров, было бредом — конечно, ведь вампиров не существовало. Они оба были поглощены наукой; знали, что от вампиров можно только само слово взять и до посинения копаться в аффиксах и этимологии. Чонхо опустился ниже и положил руку на чужой затылок, и ему показалось, что Уён мурлыкнул. Замурлыкал — натурально, как кот. А потом этот звук превратился в жуткое гортанное рычание. Но не это заставило Чонхо в конце концов оторваться от чужих губ, а внезапный горький привкус. Лекарство? Чем бы это не было, Чонхо удивился. Он разорвал поцелуй и взглянул на Уёна, совсем не зная теперь, что говорить. Пожалуй, этот момент не заслужил бы стать особенным для них обоих — ведь они были знакомы всего ничего. Но что будет с их вечером? — Теперь перестанешь на «вы» меня звать, м? — отозвался Уён, подложив руки под свои довольные улыбающиеся щёки. Он улыбался и сейчас, и его зубы… сначала Чонхо подумал, что у него стало больше зубов — но потом пригляделся и понял, что всё в порядке. Они просто были довольно крупными. Особенно клыки. Ничего страшного. Чонхо, значит, не успел хорошо их рассмотреть. — Перестану, куда уж я денусь, — сказал он и усмехнулся, а потом наконец сел. Он увидел мясной пирог, о котором уже успел забыть, — еда обещала помочь избавиться от странного горького привкуса во рту. Не успел он прожевать первый кусок, как Уён снова обратился к нему: — Ну что? Чувствуешь, как помогает? Чонхо понял, что он говорит не о пироге, и прислушался к своим ощущениям. Першение в горле прекратилось, по телу катилась приятная винная теплота; ему стало лучше — но это наверняка было самовнушением. Он встретился с глазами Уёна и неловко улыбнулся ему, продолжая жевать. Всё было хорошо, кроме того, что изо рта никак не пропадала горечь; она делала вкус пирога почти отвратительным — а ведь Чонхо его неоднократно пробовал здесь и доверял кухне. Стало казаться, что он сам начинает пахнуть этой едкой — дёгтевой? — горечью; она оказалась в воздухе, и кроме неё вокруг взвились десятки других запахов. Но Чонхо не был псом. Он снова перевёл взгляд на Уёна. Тот наконец притронулся к сидру, — начал пить с таким удовольствием, словно ждал этого момента целый день. Чонхо почувствовал головокружение и подпёр висок рукой; его вело, словно он слишком долго простоял в парфюмерном магазине — или попал внутрь калейдоскопа. — Ну так что это было, яд? Или уважаемый профессор употребляет? — протянул он, борясь с желанием прикрыть глаза. Его слова, казалось, удивили Уёна — а может, он просто сделал вид. Он поставил перед Чонхо небольшую металлическую миску, которая у них так и осталась пустой на столе; в ней застыло карикатурно вытянутое отражение Чонхо. — О? Он облизал рот, увидев какое-то пятно под нижней губой, и почувствовал под языком засохшую ранку. — Не то и не другое, — ответил Уён. — Чонхо, ты не боялся своей статьёй об образах нечисти… привлечь нечисть? Чонхо недовольно поморщился. Конечно, ни о какой нечисти он не думал. То, что Уён не отрывал от него взгляда теперь, делало всё ещё страннее. Но… Чонхо скорее забавляло это, чем страшило. — Я немножко попробовал, — тихо сказал Уён. Может быть, надеялся, что его не услышат. Чонхо лишь отдалённо представлял, какая у него на лице появилась гримаса от удивления. Он смотрел на Уёна во все глаза. Слова не шли; он только поднял руку, чтобы указать на чужой рот. И Уён неловко улыбнулся — «показать?» — и Чонхо кивнул. Но был ли он готов к тому, чтобы это увидеть? Уён медленно и без всякой агрессии обнажил клыки. Не угрожающе совсем — может быть, чуть смущённо. Зубы и правда выглядели как человеческие; но лишь теперь, когда Чонхо смотрел на них так, как обычно всматривается в слова научных статей, он увидел на кончиках клыков по одной тёмной точке. Они были похожи на крохотные капли крови — но Чонхо предполагал, что в них проходит что-то вроде ядовитых каналов, как у змей. — Ты. Ты издеваешься надо мной, да? В лице Уёна читалось — «господи, помилуй, нет конечно». Чуть помедлив, он ответил тем же тоном, которым вещал из-за кафедры: — Если хочешь знать, прокусить кожу спокойно можно и твоими зубами. Мне просто чуть проще. — Полезно знать, однако, — хмыкнул Чонхо. — Это ты так решил помешать мне насладиться моим пирогом? Я сейчас рыгать пойду. — Не ной, пару минут и пройдёт. Их посиделка превратилась в соревнование по прятанью улыбок. Чонхо всё ещё немного тревожился тем, что видит и слышит слишком много, — но спокойный вид Уёна потихоньку успокаивал и его самого. Если Чонхо что-то угрожало бы, тот не сидел бы так смирно — да и вряд ли стал бы вредить в людном месте, раз уж на то пошло. Не все вампиры плохие, да? Чёрт, вампиры. — Ты сумасшедший, — выдохнул Чонхо. Похоже, именно такой вывод следовало сделать из сегодняшнего дня. И лекции приглашённого лектора больше не посещать — но с этим Чонхо, как заранее знал, не справится. — Или ты. Кто из нас, м? Чонхо покачал головой. Это было очевидно — тот, кто согласился вылечить сезонную простуду вампирскими лекарствами. Чонхо хотелось чуть посидеть в тишине и поразмыслить насчёт глубинных смыслов — на деле он просто ждал, пока мозг просто придёт в себя, сражённый новыми цветами, звуками и запахами. Уён дал ему небольшую передышку. Чонхо не заметил, как у них оказалось новое блюдо с пивными закусками; от его пирога разочаровывающе быстро ничего не осталось, и теперь он стал без конца тянуть руку к новой тарелке. Спустя несколько минут, как Уён и говорил, он перестал чувствовать себя так странно; в голове появилось несколько разумных мыслей. О том, например, как, должно быть, забавно было вампиру читать исследования о своём имени. — Если хочешь, твою статью можно расширить, — бросил Уён как бы невзначай, когда их разговор потихоньку развился снова. — До монографии. До монографии. Этот контраст — тот факт, что вампир собирался продолжать читать лекции в университете, а Чонхо собирался продолжать на них ходить, — заставил Чонхо откинуть голову и долго-долго смеяться. Лишь теперь на них обернулись несколько людей, сидевших за соседними столами. Обернулись — и оставили в покое, позволив Чонхо нахохотаться. Когда он открыл глаза и вытер слёзы, не сразу уняв в себе смех, Уён по-прежнему сидел перед ним, медленно моргая. — Только не спрашивай, почему я её сам ещё не написал. — Я и так знаю, — сказал Чонхо и постарался расслабить лицо; от смеха болели щёки. — Тебе нельзя соревноваться с людьми. Чтобы знать столько, сколько знаешь ты, человеку нужно прожить двадцать раз. Уён хохотнул — но кивнул, потому что слова Чонхо были правдой в какой-то степени. Уён мог наслаждаться миром в его развитии, наблюдать за всеми изменениями — но не мог выделяться и сиять, ведь тогда люди запомнили бы его. — А ещё я знаю, что ты специально это всё сделал. Чтобы я больше не смог ходить в этот паб. — Я сделал? — Уён раскрыл глаза, словно его обвиняли в чём-то страшном. — Как ты там сказал? — а-аккуратнее! что значит «я сделал»? один petit bisou не делает из меня соблазнителя! Может, я и хочу, чтобы ты раз-другой меня вспомнил, м? Я вот вспомню о тебе, если кто-нибудь заговорит о Страсбурге. — Ух… Логичнее было бы ассоциировать меня с Сеулом, а не с Францией, — робко попытался Чонхо — но Уён был неумолим. — Не представляю, при каких обстоятельствах я приеду туда снова. — У тебя никого нет в Корее?.. Продолжая улыбаться, Уён покачал головой. Так качают головой те, у кого никого нет уже очень давно, и они не то, что смирились, — даже не вспоминают об этом. — Это не мой дом. Мой дом где-то между Лондоном и Парижем. — Вечная эмиграция. Так и с ума сойти недолго, — протянул Чонхо, не зная, что ещё сказать. У него просто не получалось уже разговаривать; тянуло рассмеяться с любой мелочи. — Правда, тот Париж, который стоит сейчас — его я уже совсем не знаю. Он изменился, — проговорил Уён; уголки его губ стали опускаться, отмечая взявшуюся из ниоткуда печаль. — Воспоминаний оттуда очень много, но теперь они все как будто только у меня в голове. Город ничего не помнит. Поэтому… возможно, мне стоит поискать новый дом. — Страсбург примет тебя с распростёртыми объятиями, — ответил Чонхо с ободряющей улыбкой. — Здесь только осенью не очень. — Осенью везде не очень, — сказал, или почти прошептал, Уён. Он некоторое время смотрел на Чонхо пристально, а потом кивнул, и его улыбка расцвела в тени. — Но я подумаю, хорошо. Воздух между ними собрался обратно в приятную атмосферу; Чонхо снова напал на тарелку. Может быть, его желудок решил и дальше искать крови, поэтому продолжал просить еду; Чонхо решил не спрашивать об этом, а Уён не комментировал сам — только посмеивался изредка. Они договорились, что перед тем, как лекции закончатся и Уёну нужно будет уезжать, они встретятся ещё где-нибудь. Кажется, эту новую встречу предложил он же; что было делать с его почти истерическим любопытством, которое не собиралось угасать так скоро? Дом его и правда не ждал; на несколько дней пристанищем были не тени среди пейзажей туманной Сены, а мелкий дождь, застывший миллиардами сверкающих бусин на узких улицах Страсбурга. Когда они вышли из паба, готические шпили кафедрального собора смотрели на них из-за крыш домов, тянулись к пасмурному небу и парили в ночной дымке, словно оторванные от земли. Туман, дирижёр всех осенних мелодий, с неохотой отправил их в путь; Уён и Чонхо разошлись на одном из первых перекрёстков, и на этом их вечер закончился. Но он не был последним — Уён собирался указать Чонхо на потрясающие неточности в его компонентном анализе — не примешивая личное, конечно, сугубо как научному коллеге. Тогда наступит его очередь платить за еду, и вместо пива они будут пить вино. И Чонхо спросит: «Ты не шутил про монографию?..» — но это всё случится после третьей лекции для доброжелательных слушателей в страсбургском университете. Позже. А чтобы разделаться с сегодняшним днём, Чонхо вернётся пешком домой, потому что простуда ему больше не страшна, и уснёт в своей кровати, чтобы увидеть во сне вампира.