Тайна старого чердака

Матвей Борисович – педагог заслуженный. Уроки начал вести ещё на третьем курсе, исправно брал классное руководство и готовил олимпиадников. Его выпускники потом ещё по десять лет к нему приходят с цветами и подарками. Даже те, кто из далекой Сибири смог перебраться в Москву. По неизвестной причине Матвей один занимает весь дореволюционный дом – как какой-то барин – но то ли злых языков не нашлось, то ли кто-то из учеников подсуетился, только программа уплотнения его никак не коснулась. Да и дом больше похож на школу или приют: дети в нём носятся совершенно свободно: с трех часов дня (пяти по понедельникам, когда Матвей задерживался на планерке) и до восьми – чтобы успеть добежать до дома, пока не настал комендантский час. Второй странностью Матвея Борисовича оказались, как ни странно, сами дети. Слушаются всегда безропотно, если забирает во время игры – не спорият. Подойдёт так в самый разгар казаков-разбойников, посмотрит пару минут с улыбкой, потом – подзывает. – Опять на немецком отвлекался, Володя? – Матвей Борисович знает всё и обо всех: учителя, не стесняясь, жалуются ему на проблемных учеников, – ну пойдём, объясню, что не понял. И объясняет – чуть ли не лучше предметников: непонятные символы легко складываются в знакомые слова, а длинные формулы – в простые ответы. Педагог по призванию! Заслуженный! Потом с маленькими начал работать: те к нему сами лезли, обнимали, висли как клещи, рассказывали о всех детских секретах и играх. На чердаке, например, живёт самое настоящее приведение, дух сбежавшего царского сынка, и если остаться ночью после восьми, оно тебя убьёт, а кости спрячет в подвал: туда, где запрятан сам. На чердаке и правда живет призрак— несмотря на запрет, кто-то да поднимается по скрипучей деревянной лестнице, стараясь издавать как можно меньше шума. Чердак Матвей оберегает пуще закрытого колодца в дальнем конце участка: не ругает, но смотрит так, что хочется под землю провалиться. Родители приносит продукты: кто что может, потому что в пять Матвей накрывает на стол, а в семь собирает детей на чай. Иногда пытаются вручить смятые рубли, но деньги Матвей никогда не берет. Даже за занятия. Хотя когда приходило время в очередной раз ремонтировать старый особняк, от помощи не отказывается. Держать дом помогают и дети – как-то так сложилось, что по воскресеньям моются и натираются полы, выбиваются ковры, протирается пыль. Потом помощники открывают окна – выстудить и обеззаразить – закрывает их Матвей Борисович уже сам. С двух часов дня воскресенья и до понедельника он отдыхает один. Дети начинают толпиться перед закрытыми коваными воротами ещё за полчаса до возвращения Матвея: вдруг именно сегодня он вернётся раньше обычного? Через забор не лезут, хотя казалось бы, что проще. Послушно ждут, а потом дружной стайкой юркают в дом и отогреваются горячим чаем из больших пузатых самоваров. Матвей в это время проверяет домашнее задание, садится заниматься с отстающими, время от времени выходит проверить двор и кухню. – Петенька, заинька, – всех детей Матвей Борисович знает по именам, даже самых новеньких, кто впервые пришёл с другого конца города и неловко жмется, рассматривая лепнину на потолке и резные деревянные перила. Матвей принимает всех, – зови на вечерний чай. Почти семь. Варенье у него не переводится, как и сладко пахнущие буханки белого хлеба, нарезанные аккуратными ровными ломтями. Дети собираются в гостиной: на диване, на стульях, на большом ковре на полу. Его выбивать всегда труднее всего: убери мебель, скатай, неси втроём – лучше вчетвером. Тяжёлый. Матвей приглушает свет. Открывает книгу или рассказывает что-то сам, поет странные народные песни о детях и покойниках. Рассказывает и про чердак, правда, совсем нестрашно, наоборот – единственный раз обращаясь не по нежным прозвищам, а как к взрослым. – Нет там никаких призраков, – смотрит внимательно и серьёзно, ищет признаки недоверия в детских лицах, – скрипит дом, скрипят трубы, проваливается снег. Вот и всё. Несколько раз даже водит наверх – когда нарушать правило его гости начинают слишком уж часто – чердак как чердак. Чистый. Сухой. Нежилой. Даже крыша нигде не подтекает. Ни призраков, ни непослушных мальчишек. Только круглый ковер и большое старое зеркало. Кто тогда ходит там? Кто вздыхает? Руслан Матвея Борисовича недолюбливает и всеобщее восхищение им не поддерживает, но когда абсолютно каждый ребёнок из близлежащих домов проводит время в его доме, а по телевизору показывают только скучные фильмы, приходится либо читать, либо присоединяться к общим играм. А если не оставаться на вечерний чай, то и с Матвеем можно почти не пересекаться. Так ведь? Так? Руслан почти врезается в невысокую субтильную фигуру, когда бегом спускается с перил, чтобы успеть спрятаться до того как счёт – очень странный, жуткий, ни в Новосибирске, ни даже на юге, куда его возили восстанавливаться после менингита, такого не было – закончится. Раз два три. Умер покойник В среду, во вторник, Пришли хоронить – Он руками шевелит! – А, Русланчик, – от улыбки Матвея Борисовича почему-то становится жутко. Благо, Руслан даже в школе учится другой – не той, где он преподает, – хорошо, что ты здесь. Пойдём, математику объясню. Двойку за контрольную схватишь – кому хорошо будет? Раз два три. Умер покойник В среду, во вторник, Пришли хоронить – Он глазами глядит! – Не надо мне ничего объяснять! – упрямо вздергивает подбородок и делает шаг навстречу, хочет поскользнуть под рукой и побежать дальше по коридору. Раз два три. Умер покойник В среду, во вторник, Пришли хоронить – Покойник сидит! Матвей Борисович укоризненно качает головой, но стыдно всё равно не становится. Руслан гасит чувство вины злостью сразу как начинает чувствовать, что оно мелко покалывает раскрасневшиеся от бега щеки. Раз два три. Умер покойник В среду, во вторник, Пришли хоронить – Он за нами бежит! Сверху слышен визг и топот ног – значит, вода может хватать всех, кто от него убегает. Хватать – и уводить в своё логово. Руслан снова пытается дёрнуться, но Матвей продолжает смотреть на него. Ноги деревенеют. – Вот и славно, яхонтовый мой, – ладонь ласково ложится на плечо, пока они поднимаются вверх по лестнице: туда, где в одной из больших гостиных Матвей расположил свой кабинет. Старые школьные парты стоят в два ряда напротив учительского стола, большая доска, небольшой ковёр, на котором можно полежать, пока учитель проверяет твои тетрадки. Руслан не один: несколько смутно знакомых лиц, кажется, они играли вместе, одноклассник – так вот, кто его сдал, гадина – и девчонки. Но на них Руслан уже не смотрит, злясь на самого себя. Твёрдо же решил, что никакие штуки математика его не купят. – Подойди сюда, не топчись на пороге. Двинутый. На голову двинутый. В школе ему детей мало, что ли? Живи Руслан в таком большом доме, закрывался бы за воротами и носа не показывал. – Смотри, изумрудный мой, – Руслан шмыгает носом, стирая внезапно подступившие злые слёзы, и склоняется над тетрадкой. Объясняет он на удивление легко. И вообще ведёт себя слишком нормально для маньяка. От этого становится ещё обиднее, поэтому Руслан утыкается в задачник, желая как можно скорее дорешать примеры и уйти домой. – Добрый вечер, Варвара Аркадьевна, – голос Матвея звучит привычно мягко, но Руслан вздергивается, будто его ударили током. Откуда у него номер его классной? Ладно, номер. Откуда он знает, у кого Руслан учится? Или совпадение? – Я? Ничего, живу потихоньку, – как ни в чем ни бывало, продолжает разговор, постукивая кончиком карандаша по столу, – Коленька мой вот должен приехать. Помните его, Варвара Аркадьевна? Ведущий учёный. Атомная промышленность. А каким бегал? Вот, отпустили ненадолго, приедет проведать меня. Про Коленьку не знать было нельзя: у Матвея и фотография любимого племянника в кабинете стоит, и учителя чуть что не так, сразу его в пример приводят. Гордость если не всей области, то города точно. – Что я звоню-то, Варвара Аркадьевна, голубушка моя, – ровный ритмичный стук продолжается, – у вас же Русланчик учится? Ничего не путаю? Да, да, хорошо. Понял. О, надо же. Да, поговорю, конечно. На негнущихся ногах Руслан подходит к столу, кладёт тетрадь и уже хочет пойти к выходу, когда Матвей его останавливает. – Постой, яхонтовый. Ты, мне говорят, на географии дурака валяешь. Руслан не отвечает, не оборачивается, но и не уходит. Больше всего ему хочется провалиться сквозь землю или оказаться на чердаке. Пусть лучше призрак сожрёт, чем Матвей и дальше будет так укоризненно и так понимающе смотреть на него. Приходится вернуться. Читать параграф, рисовать контурную карту, которую он обещался занести ещё две недели назад и всё забывал доделать, потом Матвей уводит его со всеми пить чай – и Руслан даже не успевает отовраться, что родители ждут его дома. Приходится слушать. Про деретников – восставших мертвецов, про древних богатырей и погребальные обычаи. Руслан оглядывается по сторонам. Неужели правда никому не кажется странной одержимость Матвея покойниками? Страшными сказками. Когда наконец бьют большие часы в гостиной, Руслан облегчённо выдыхает и уходит, не прощаясь. Оборачивается только на другом конце улицы, перед тем как завернуть за угол, и тут же спешно отворачивается, будто застывшая в окне одинокая фигура может следить именно за ним. Брр. Глупости. Всю ночь Руслану снится тревожный бред: то он едет по заснеженному лес с двумя охотниками, и вот-вот случится что-то нехорошее, то Матвей называет его яхонтовым, уводя на чердак, а там... досмотреть сон Руслан не успевает: просыпается в страхе посреди ночи и ещё долго не может уснуть. Спи, маленький. Спи, нежный. Руслан как наяву слышит эти медовые интонации и заворачивается в одеяло плотнее. И карту по географии утром специально оставляет дома – вот ещё! Не нужны ему ничьи подачки! Но когда географичка берёт его дневник, в графе оценок стоит жирная пятёрка. Матвей Борисович постарался. Наверняка. Кто ещё мог сказать, что Руслан три часа рисовал эту глупую контурную карту! После уроков приходится идти домой – к Матвею Руслан почти не приходит. Не хочет. Но скука всё равно берёт своё. Благо, больше они не пересекаются. Больше не пересекаются. Ночью опять снится Матвей – негласно для себя Руслан принимает это за предчувствие неприятностей, и потому старается быть особенно осторожным. Даже на контрольной не списывает, хотя честно весь вечер готовил шпаргалки. Его забирают прямо с истории, не дав даже дописать последние несколько вопросов. События закручиваются с бешеной скоростью. Авария. Больница. Операция. Руслан осознает себя только спустя много часов, когда кто-то касается его плеча, вырывая из оцепенения, и заставляет пойти к выходу. – Нет! Отпустите, – он рвётся обратно в комнату ожидания, но Матвей неожиданно крепко прижимает его к себе, шепчет что-то успокаивающее, и Руслана прорывает. Он плачет, уткнувшись ему в грудь, даже не сопротивляется прикосновениям к волосам, просто плачет, выплескивая весь накопившийся страх. Мать умерла сразу. Отец – через два дня, так и не придя в сознание. Если бы не Матвей, забравший его вечером из больницы и так и оставивший у себя, Руслан наверное прыгнул бы под машину следом. Или лежал, не двигаясь, на кровати в родительской спальне. Матвей одевал его. Матвей заставлял поесть. Матвей читал вслух школьные параграфы. Матвей обнимал вечером. Матвей заполнил целый его мир, а Руслан не нашёл в себе сил бороться. Даже когда опека, теперь уже официально, позволила усыновить его.