Тайна старого чердака

– ... и сразу насмерть! Представляешь! Авария какая... хотя, с нашими дорогами ничего странного. Руслан опускает голову, пытаясь спрятать лицо. Неприятно, когда говорят за спиной, но если впереди стоящие женщины увидят его, от жалости не отделаться. А жалость пробирает его хуже всего. Он не ребёнок. Он справится. И никакая ласка Матвея Борисовича его не купит. Матвей Борисович пытается затесаться в друзья: отдал самую большую комнату в доме, заполнил её новыми вещами и игрушками. Руслану не нужно новое. Руслану нужно вернуться домой, к маме. Как раз подходит его очередь и из какого-то чувства протеста вместо молока Руслан покупает себе мишек на севере и выходит из магазина, чтобы посидеть в подъезде или на площадке. Теперь только так. Нельзя даже зайти в свою же квартиру! Двери закрыты, а ключи у Матвея Борисовича – Руслан получит их только после совершеннолетия. Опекун и тут подсуетился. Старый мразматик! На улице холодно. Руслан плотнее кутается в меховую оторочку капюшона, ежится от бьющего в лицо снега. Гадость. Забегает в подъезд и скорее прижимается к пышащей жаром батарее. Тепло. Дома – наверное, холодно. Матвей сказал, что перекрыл все краны и накрыл вещи от пыли. Руслан представляет это: небольшая кухня, коридор, две комнаты – и всё в белых простынях как призраках. Может, и он тоже призрак? К глазам подкатывают слезы. Надо было прикинуться больным. Надо было поехать с ними. Надо было обнять и никуда не отпускать. Руслан тихо всхлипывает. Возвращается – почти вечером, когда становится совсем темно, но новый дом полнится детьми, и это Руслана раздражает тоже. Он громко хлопает дверью, снимает обувь и куртку, уже хочет пойти к себе – в выбранную для него Матвеем комнату на втором этаже – но чувствует мягкое прикосновение ладони к запястью. Не нужно уметь угадывать масть карты, чтобы понять, кто это. – Я не голоден, – дергает плечом, сбрасывая ладонь. – Нет, ласточка моя, – ласковости интонаций Руслан не верит: Матвей только кажется мягким – пока все пляшут под его дудку, – целый день пробегал. Мыть руки и на ужин. Приходится подчиниться. Руслан не тупой. Руслан прекрасно подслуш слышит, как Матвей отзывается о нём в своих вечерних созвонах с учителями: да, конечно, мальчик сложный. переходный возраст, что поделать. ершится, маленький бука. советы давать нельзя, заботиться нельзя, объяснять, что не понял, тоже нельзя. Если он такой плохой, отдай в детский дом или найди других родственников, так нет же! Нужно зачем-то мучить обоих – ну, Руслана, по крайней мере. Заканчивает Матвей всегда одинаково: нет, Варвара Аркадьевна, Лидия Владимировна, Евгений Сергеевич, Катерина Михайловна, не жалею. ребёнку нужен родитель. Ну так родитель же, а не опекун! А Матвей ему вообще никто! Где-то в глубине души Руслан понимает, что в детском доме, наверное, было бы хуже, но Матвей внушает ему абсолютно иррациональную неприязнь. Эти сладкие интонации, эти случайные прикосновения, эта привычка контролировать каждый вдох. Руслана передергивает. – Вниз. Живо. В голосе Матвея звучит сталь – интересно, чем его так разозлили любимые звереныши? Сердце отдаю детям. Всё по заветам. Книг о педагогике у Матвея едва не столько же, сколько учебников. Сухомлинский, Макаренко, Амонашвили... Иногда, когда Руслану скучно, он ходит по библиотеке и читает названия, водя пальцами по шершавым тканевым переплетам. – В этом доме не так много правил, – Матвей говорит совсем тихо, заставляя прислушиваться к себе. Руслан – садится на лестницу между первым и вторым этажом, чтобы подслушать, – я запрещаю ходить на чердак. Всего-то лишь. И стоило так взрываться? Руслан недовольно поджимает губы. Где-то в глубине души он надеялся на куда более дерзкий проступок. – На сегодня вечер для вас окончен, – в голосе Матвея снова появляется мягкость, – о вас же беспокоюсь, глупые. Чердак нежилой, там опасно. Опасно. Во дворе тоже опасно. И в школе. И уж тем более, на дороге. Но цепляется Матвей почему-то только к чердаку. Может, он как Кащей и там у него сундук? В сундуке заяц, в зайце утка, в утке яйцо, а в нём и смерть Матвеева. Руслан хмурится, пытаясь вспомнить, был на чердаке сундук или нет. Зеркало было. Это точно. Он тогда ещё удивился, почему на нем совсем нет пыли, но не придал этому значения: Матвей Борисович – педант. Наверное, каждое воскресенье поднимается и драит там всё. И правда поднимается. Но не по одним воскресеньям и без тряпок для уборки. Любуется, наверное. Ах, какой я хороший педагог. Ах, как слушаются меня дети. Других комнат ему мало? Чай, целая усадьба, а не комната в коммуналке. Сам собой рождается план, и на следующее утро Руслан прикидывается больным: трёт щеки, изображает слабость, нагревает о батарею градусник, и в конце концов получает заветное разрешение остаться дома. Напоследок Матвей напоминает, что оставил в холодильнике суп и второе, но Руслана это мало интересует. Он возвращается в кровать и сразу же засыпает: не зря читал почти до пяти утра, чтобы с первого взгляда казаться изможденным. Проснувшись, Руслан первым делом проверяет время – нет и двенадцати. Отлично! Ключи лежат в кабинете – не общей классной комнате, а личном кабинете Матвея, куда тоже заходить нельзя, но никто и не рвётся. Самые тяжёлые разговоры происходят именно в нём: например, с Юркой из 8Г, когда его поймали на курении. Руслан тоже пробовал. Один раз. Лёгкие обожгло, будто он вдохнул огонь, и как-то больше и не хотелось курить. Ищи дурака. Почему-то на цыпочках, Руслан тихо кладётся к кабинету и аккуратно надавливает на ручку. Дверь с тихим скрипом открывается. Странно. Он был уверен, что слышал пару раз щелчки замка, когда Матвей возвращался с работы. Показалось? Или просто совпало с другими звуками на этажах Плевать. Главное что Руслан может зайти внутрь и достать из ящика связку запасных ключей. Над головой явственно раздаются шаги. Руслан вздрагивает. Смотрит наверх, но выше только чердак, а значит, это птицы или кошки. Или скрип досок. Или призрак. В любом случае он сейчас поднимется и всё узнает сам. Лестница громко скрипит, будто предупреждает Матвея и его невидимых постояльцев о приближении непрошенного гостя. Руслан аккуратно поворачивает ключ – в тишине щелчок раздаётся оглушительно громко – ждёт пару секунд и резко распахивает дверь. Никого. И ничего. Только круглый ковёр в центре комнаты и большое овальное зеркало. Руслан чувствует себя разочарованным: он-то рассчитывал по крайней мере на похищенного мальчика – Максим пропал года три назад, но родители до сих пор расклеивают листовки с его фотографией: счастливая улыбка, россыпь кудряшек, красный пионерский галстук. Почему-то Руслану всегда очень неловко видеть его черно-белое лицо, и он отводит взгляд и опускает голову, чтобы не видеть новой порции небольших прямоугольных просьб о помощи. Руслан тихо вздыхает и подходит ближе к зеркалу. Смотрит в своё отражение – налипший на стекло прямо на уровне глаз черный волосок подсознательно раздражает, и Руслан смахивает его, прежде чем успевает подумать, что это может быть странной проверкой. Ладонь не встречает сопротивления, и Руслан валится вперёд, прямиком в зеркало, больно удаляется коленями об пол и тут же удивлённо вскрикивает. Разворачивается, бьётся о стекло, но теперь оно остаётся таким, каким и должно быть: твёрдым, холодным и... прозрачным. На этой стороне чердак оказывается жилым: всё тот же круглый ковёр, всё то же зеркало, книжные шкафы, большие окна. Кровать. А на кровати – Руслан ошарашенно выдыхает. – Максим?! Россыпь светлых кудряшек, отстраненное выражение лица, тонкая хлопковая рубашка. Но здесь ничего, тепло. – А ты кто? Руслан? – догадывается пленник, не делая попыток встать, – Матвей Борисович рассказывал о тебе. Обещал привести брата. – Я не брат, – Руслан мгновенно ощетинивается и тут же морщится от внезапно нахлынувшей волны стыда: Максима держат здесь взаперти, а он ещё огрызается, – я здесь не останусь. Мы не останемся! Родители ищут тебя. И меня будут искать. Не родители, так служба опеки. И милиция. Милиция – обязательно. С собаками поднимется на чердак, увидит их и обязательно арестует Матвея! Максим не отвечает: отворачивается к окну, будто ему неинтересен разговор, и так замирает, не обращая внимания на попытки Руслана выбраться: разбить зеркало или окна, открыть дверь, проломить крышу. Максим знает: бесполезно. И только когда злой Руслан садится, прислонившись плечом к проходу, небрежно объясняет ему: – Ты мёртв. – Что?! – Ты мёртв, Руслан. Просто ещё не успел осознать это. Перед глазами проносятся все события последних недель: похороны родителей, запертая квартира-призрак, не обращающие на него никакого внимания бабушки у подъезда – раньше всегда угощали пирожками и спрашивали, как дела. А потом вдруг резко забыли, в глазане смотрели. Руслан злился ещё: жалеют. А дети? А учителя? Со сверстниками он почти перестал общаться из обиды за их восхищение Матвеем, а учителя дали время восстановиться после смерти родителей. Так ведь было? Так?! И забрали его со школы. Прямо с контрольной. Не мог он умереть. Он жив. Живее всех живых! А Максиму Матвей просто заморочил голову, чтобы не пытался сбежать. Жёлтый свет фар ослепляет. Оглушительный визг тормоза. Мир закручивается в спираль. Жёлтый свет лампы на операционном столе. Оглушительный крик. Мир закручивается в спираль. Жёлтый свет осеннего солнца. Стук комьев земли о крышку гроба. Ласковые объятия Матвея Борисовича. Мир закручивается в спираль. Когда Руслан приходит в себя, его трясёт крупной дрожью. Резко становится жарко, а потом – очень холодно. И Матвей. Привычно обнимает его, пряча от мира. – Тише, яхонтовый, тише. Ты будешь в порядке.