inertia

окита сого — витраж из бесконечного количества осколков: не счесть ни по количеству, ни по цветам; бесконечное множество — противоречивых настолько, что, по ощущениям, всю это мешанину клеили наспех: где-то и вовсе вот-вот да и не то треснет, не то попросту развалится. если кондо — те самые цветные узоры из стеклянных фрагментов, тщательно и с неподдельной заботой выгравированные на хрупком стекле, то хиджиката — неотшлифованные, острые и спаянные наспех куски, на которые и взглянуть-то не стыдно — страшно. любая тренировка с кондо — неизменное ощущение, что вы на равных; пускай исао иногда и поддается из каких-то добрых братских чувств. лязг клинков, до головной боли отточенные движения — все кажется таким знакомым, родным, правильным. взаимным. любая тренировка с хиджикатой — неизменное ощущение, что на тебя смотрят свысока, а любая попытка поддаться воспринимается как насмешка — неприятная, колкая и до невозможности оскорбительная. лязг клинков отдает скрежущим, бьющим по ушам звуком, а, казалось, отточенные движения превращаются в хаотичное движение двух размытых фигур, где обе скорее умрут прямо на месте, чем смирятся с поражением. и даже когда окита — впервые за всю жизнь — опустился до унизительной просьбы, практически без надменного взгляда и намерения лишний раз схватиться за цуку, все, что он получает — чужую фигуру, что даже не потрудилась взглянуть на него; лишь в привычной манере щелкнуть зажигалкой и бросить в не менее привычно грубой, режущей слух: — мне все равно. это меня не касается. лежа на земле, сого и правда думает, что лучше бы он помер где-нибудь, пускай и позорно, от чьего-то меча, чем лежал тут, в помятой хакама, и смотрел вслед тоширо, который даже не потрудился сказать хоть что-то еще. с отвращением сплюнуть на землю подступившую к горлу кровь — легко, а вот разобраться, что творится в голове хиджикаты — невозможно. не то чтобы ему вообще хотелось этим заниматься — такие непосильные задачи, скорее, по части кондо. с тоширо в принципе разговаривать — невозможно: все неизбежно скатится к обрывистым репликам на повышенных тонах, перечислению обязанностей капитана и наизусть заученных уставов, а в конце еще и обязательно да мелькнет неприкрытое раздражение — уж оно-то больно явно отражается в глазах, стоит сого попасть в поле зрения и открыть рот. справедливости ради, с окитой тоже разговаривать — невозможно, а в их случае минус на минус дает не плюс, а помноженное на два месиво из взаимных оскорблений. даже кондо бессилен — остается лишь смириться и вмешиваться лишь в самых редких случаях, когда кому-нибудь нужно вправить голову. справедливости ради, головы им вправить бы и правда не помешало. и вслух окита тоже — ни в жизнь, уж лучше сделать сеппуку на месте — никогда не скажет ни себе, ни тем более хиджикате, что равнялся он в первую очередь на него: еще тогда, когда странное детское восхищение (разумеется, тщательно спрятанная за недовольными криками и попытками подраться) еще не полностью сменилось раздражением от чужой надменности — какая разница, насколько она напускная? и вслух окита тоже — проще уж сразу отказаться от звания капитана — никогда не признается в том, что прекрасно подмечает те редкие моменты, когда хиджиката, пусть и ненадолго, забывает про свой отвратительный и надоевший до рвотного рефлекса фасад — лишь в тех случаях, когда нет времени ни на размышления, ни на слова; в бою, проще говоря, — когда не остается ничего, кроме как поставить на кон собственную (и чужую) жизнь в тлеющей надежде на то, что и в этот раз пронесет, и подброшенная удачей монетка снова упадет нужной стороной. и сого тоже — лишь в эти моменты, неизбежно молчаливые и переполненные чем угодно, но не сентиментальностью, может забыть о том, насколько тоширо его все-таки раздражает, и насколько ему откровенно надоело играть в теннис из собственных действий: а что поделать — вынуждает и статус, и, в большей степени, хиджиката. будь он чуть наивнее — чуть менее перенявшим чужие повадки и чуть менее приученным тоширо вести себя так, как он привык — то, скорее всего, даже выдавил бы из себя подобие улыбки — не надменную, издевательски-желчную, а самую обыкновенную; такая, наверное, и есть у нормальных людей. но ни окита, ни хиджиката, ни даже кондо — никто в шинсенгуми — никоим образом не вместятся в вакуум нормальности, а потому — молчит и лишь бросает косой взгляд на чужую фигуру. и вовсе не из-за того, что хочется убедиться, что не увидит тоширо захлебывающимся в собственной крови или, чего хлеще, уже бездыханным телом. и для хиджикаты окита тоже — сплошная головная боль точно в такой же степени; и все же пересечься взглядами на долю секунды не ощущается привычно чуждым, не вызывает привычного раздражения и не заставляет привычно отвернуться. и для окиты хиджиката тоже — что-то странное; сплошная мешанина из противоречивых действий, зациклившаяся на собственных идеалах, от вида которой в большинстве случаев неизбежно хочется достать меч, базуку или вообще любой тяжелый или острый предмет. и все же — для разнообразия неплохо, лишь на мгновение, забыть об этом.