inertia

для хиджикаты каждый день (точнее, глубокую ночь) заканчивать в компании неизменной сигареты во рту, почти что не разворошенной стопки бумаг, стремительно иссякающего запаса чернил и насмехающимся где-то в самой глуши небосвода — кого-то ему это напоминает — месяцем — привычное явление. отвлекает — от танцев с мечом, от крови — своей и чужой, от бессмысленных вопросов, которыми так и норовит задаться в свободное от миссий — игр в русскую рулетку с собственной жизнью — и собраний время. лучше бы им и вовсе никогда не знать, что это такое — свободное время. для хиджикаты каждый день заканчивать не по циферблату и царапающим поверхность стрелкам, а по последней чернильной точке во все еще не последнем документе — привычное явление. что действительно непривычно во всей этой успокаивающе-гнетущей привычности — так это слабо, но все же горящий свет в соседней комнате. не то чтобы окита славился привычкой ложиться рано и вставать с первым стрекотом цикад — никто в шинсенгуми не может похвастаться здоровым режимом сна, — но даже для (не за красивые глазки уж точно) справедливо таковым провозглашенного лучшего мечника не спать в глубокую — после долгой смены перед очередной долгой смены с коротким перерывом на секундные насмешки и мимолетные подколки — ночь — это уже что-то непривычное. и безрассудное. и, что важнее, тупое. и, что еще важнее, это уж точно червем въедается в самые подкорки мозга ничуть не беспокойством, а привычно-надоедливым раздражением. приходится мысленно придумать несколько оправданий сомнительного качества и остановиться на привычно-банальном «закрой рот и вырубай свет, спать мешаешь», прежде чем пересечь финишную прямую в несколько десятков, сотен километров — длиной в один дверной проем. не приходится даже говорить — хиджикату встречает не недовольное «что, не накричались за сегодня?», а стопка отчетов (один — еле-еле заполненный наполовину) и мирно — насколько вообще мирно может выглядеть окита, если он, конечно, не мертв — покоящаяся голова капитана на скрещенных руках. даже не отсеченная. и это тот самый сого — сого, который всегда намеренно рискует, намеренно никогда не слушается приказов ничьих, кроме (иногда) кондо, и намеренно раздражает тоширо одним только своим видом: кажется, стоит капитану появиться поблизости, так все естество мира начинает искажаться и противиться. убежать хочется — а некуда. вот и хиджикате тоже — некуда. точнее, есть — в его распоряжении по меньшей степени собственная комната и в большей — вся база шинсенгуми; но почему-то такой вариант не берется заместителем даже на рассмотрение. хаори беззвучно опускается на чужие плечи — а хиджиката беззвучно покидает комнату, словно фантомный вор или нашкодивший ребенок: уж лучше сделать сеппуку на месте, чем попасть — кому-кому, но точно не сого — на глаза после такого преступления. не то чтобы окита тупой и не прикинет, с кем у него по соседству смежные двери — но на этот случай можно придумать отговорку и попозже. сейчас же тоширо может разве что посетовать на свое несчастливо-привычное — засиживаться допоздна; и несчастливо-непривычное (видимо, перенял от кое-кого) — делать необдуманные поступки. не то чтобы окита вообще с годами волей-неволей не приобрел всеми эмпирическими правдами и неправдами неотъемлемую привычку любого, кто хоть раз взялся за меч, — просыпаться от малейшего шороха и обезглавливать в лучших традициях иайдо. не то чтобы окита не размышлял в своих самых светлых мыслях о том, чтобы провернуть такое с хиджикатой. но почему-то не хотелось — это точно-точно отчеты так утомили, а не удавом расползшееся умиление внутренне не заставило окиту и дальше прикидываться спящим придурком в угоду чужого несчастливо-непривычного добродушия — сегодня не иначе, как самайн намечается. <…> — и да, хиджиката-сан, — в привычно-раздражающей манере растянуть последний слог, чтобы побесить тоши еще чуть-чуть сильнее, — в следующий раз выберите какое-нибудь постиранное хаори, а не свое, — лишь для того, чтобы в конце в привычно-непринужденной манере бросить, как смятую бумажку. — чего? — от этого сигаретами воняет.