Эдем

       Слишком неравны силы, Дитрих —

никто из Нибелунгов не увидит рассвета…

Эпос

— Мы окружены, сэр!

— Прекрасно! Значит, мы можем наступать

в любом направлении!

Анекдот

Черное — это белое, а белое — это черное.

Софизм

Глава 1

      Ресторан назывался «Любовь и голод».       Миновав небольшой холл, едва кивнув метрдотелю и отказавшись жестом от его услуг, Даниэль направился к дальнему столику у окна, где его ждали. На ходу окинул взглядом двухъярусный зал: по обе стороны прохода — круглые столики, длинные белые скатерти, стулья на стройных ножках, мягкие светильники, полная достоинства, спокойная элегантность. За венецианскими окнами таял бледный мартовский закат, вспыхивали фонари, и их свет дрожал на мокром асфальте.       До всего этого Даниэлю не было никакого дела — просто сработала привычка оценивать декорации и публику прежде, чем выходить на сцену, на паркет или переступить порог гостиной для приемов.       Гоша сдержал слово — устроил встречу именно сегодня. Ждать еще две недели Даниэль уже не мог. Его терпение и выдержка, закаленные годами, начали давать сбои. Он сам себя не узнавал.       После стремительного и деловитого Лос-Анджелеса, где все решалось быстро и по четким правилам, пять дней в России вымотали его не столько бюрократией — к ней он был готов, — сколько отсутствием привычной логики: любое официальное действие здесь оживало только через личный контакт. А Даниэль еще не успел перенастроиться и продолжал мыслить по-американски — быстро, прямо, без долгих предисловий. Еще неделю назад, перед самым отъездом, он за один день успел все: завизировал годовые отчеты траста, утвердил бюджет галереи, переоформил страховой полис на коллекцию и подписал еще четыре документа, содержания которых уже не помнил. Но был совершенно спокоен — потому что Эверетт Хейл, глава попечительного совета, принадлежал к той породе людей, которые въедливо читают даже мелкий шрифт под звездочкой.       И весь этот объем дел он закрывал без бесконечных согласований, личных договоренностей и лишних вопросов. А здесь он даже не мог разобраться, как вообще добывается информация. Любая справка, любой запрос превращался в запутанную игру с намеками, переводами стрелок и странными правилами, которых никто прямо не объяснял.       Он так рвался сюда. Даже в Шереметьево, выйдя из самолёта, почувствовал себя почти у цели. Конечно, он ожидал сложностей — но не таких.       Гоша с улыбкой поднялся ему навстречу, но Даниэль невольно притормозил — до того удивительным оказался его спутник: по сухой и деловой манере вести телефонные переговоры он представлялся совсем иным.       За годы в Штатах Даниэль насмотрелся на американских юристов вдоволь. Эта порода была отточена до блеска, как хирургические инструменты: точные, стерильные, безжалостные. За хороший гонорар они препарировали факты так искусно, что истина умирала по всем правилам процедуры — легко, чисто и без единого следа крови.       А их местного коллегу Даниэль скорее бы принял за владельца казино, слегка поднаторевшего в шоу-бизнесе, чем за человека, способного разорить родню клиента в суде. Черный смокинг, словно сошедший с фотографий 1930-х, атласные лацканы, поблескивающие в свете ламп, белоснежная рубашка с запонками в виде серебряных лир и — венец всего — бордовая бабочка, завязанная чуть криво. Вылитый Фред Астер, только потрепанный жизнью, и с циничным прищуром человека, который знает: любой танец судьбы заканчивается падением. От него веяло едким обаянием прожженного шоумена — того, кто пережил больше провалов, чем триумфов, но все еще выходит на сцену с ослепительной улыбкой.       Но взгляд у него был твердый, цепкий.       — Не удивляйтесь моему наряду, — заговорил он сразу после приветствия, раскинув руки, как актер перед публикой. — Я к вам прямиком с костюмной вечеринки — ретро, тридцатые, весь этот джаз. Увлекаюсь эпохой, знаете ли. Но терять время не люблю, поэтому сбежал пораньше, чтобы успеть к вам. — Он усмехнулся двусмысленно. — Bis dat, qui cito dat.       Сначала Даниэль решил, что это какая-то изощренная русская ругань. Потом вспомнил: латынь. «Вдвойне дает тот, кто дает быстро». Он слышал эту фразу в старом голливудском фильме, перевод шел в субтитрах.        Намек понят. Двойной гонорар. Разумеется. Ладно, не суть.       Даниэль заставил себя улыбнуться:       — Мы могли бы встретиться и завтра, Юрий Анатольевич.       На самом деле он с самого утра был в лихорадочном беспокойстве, ожидая, что встречу отложат. Или в ней не будет смысла, потому что еще не собрана нужная информация.       — Завтра я уезжаю в Москву по делам недели на две, не меньше. Так что лучше поспешить, — тем же обманчиво-легкомысленным тоном сказал Юрий Анатольевич и покосился на Гошу.Тот пока не произнес ни слова: изучал меню, и его брови ползли все выше, а довольная ухмылка становилась все шире. — Я компенсировал неудобство выбором ресторана. Надеюсь, вы не против?       Даниэль изобразил жестом «мне все равно», но спросил:       — Этот ресторан чем-то знаменит? Кроме дурацкого названия.       Он сказал это нарочито небрежно, но сам уловил в голосе ту сухую натянутость, что всегда выдавала подступающую к горлу глухую судорогу раздражения.       — Знаменит, — коротко ответил юрист. — Лучшая кухня в городе. Может, и в Европе не последняя.       — Серьезно? — невольно изумился Даниэль. И добавил с иронией: — И сколько у них звезд Мишлен?       — Что звезды! — философски вздохнул Юрий Анатольевич. — Закажите что угодно — и вас сразит любовь. Захочется сюда возвращаться снова и снова.       Этот лирический тон вызвал у Даниэля новую вспышку досады. Он злился на все сразу: на потерянное время, на чиновников, на себя самого. И особенно на ту девицу из МФЦ, к которой он подошел, просидев в очереди минут двадцать с талончиком, прежде чем его номер высветился на табло.       — Мне нужна информация об участке, — сказал Даниэль, назвав кадастровый номер. — А также нужно узнать, когда планируются торги.       А она щелкнула по клавиатуре и с равнодушной вежливостью сообщила:       — Объект зарегистрирован. Собственник — физическое лицо. А по вопросам торгов — это не к нам. Обращайтесь в администрацию района, отдел имущественных отношений.       — Что? Какое физическое лицо? Что это значит? — Даниэль даже не пытался скрыть растерянности.       — Участок в частной собственности, — тем же стеклянным тоном пояснила она. — Выписка ЕГРН — в терминале. Триста сорок рублей. — И тут же отвернулась, дав понять, что разговор окончен.       Когда Даниэль пересказал это Гоше, тот только развел руками:       — А что ты хотел услышать? Бюрократия в чистом виде: плати, бери бумажку и катись. Зачем ты вообще туда поперся?       — Хотел узнать… — начал Даниэль.       — Узнать? — фыркнул Гоша. — В МФЦ? Данька, ты будто не из Штатов прилетел, а с луны свалился. МФЦ — это как автомат со жвачкой: монетку кинул, жвачку получил. Вот и жуй.Что тебе там выдали? Покажешь?       — Да ничего не выдали — терминал не работал! Табличка висела: «Ведутся технические работы».       Гоша расхохотался:       — Ну конечно. Классика. Даже автомат со жвачкой сломался. Добро пожаловать домой, Данька.       — И что делать? Куда обращаться?       — Не куда, а к кому.       Гоша с третьего класса умел находить нужных людей на каждом шагу. А сейчас мог отыскать их хоть на Камчатке — что уже говорить о восьмидесяти километрах от Москвы. И на следующий день позвонил сообщить, что кое с кем договорился.       Теперь этот кое-кто сидел напротив Даниэля и перелистывал глянцевые страницы с видом знатного лорда, проигравшегося в рулетку, но с хорошими видами на ближайшее дерби.       Было много неясного и напрягающего, но все же теперь Даниэль надеялся, что еще не все потеряно — а, может, и вовсе ничего. Ведь то, что продано, можно купить снова. Разве нет?       В отличие от Юрия Анатольевича и Гоши, он в карту блюд едва взглянул. Выбрал то, что было знакомо: филе миньон с трюфельным соусом и гарниром из спаржи, легкий салат с козьим сыром и кедровыми орешками. Он не вникал в детали, не искал новизны — просто ткнул пальцем в строчки, которые не требовали раздумий.       Что ж, законник не соврал — кухня была превосходной. Но Даниэль мало понимал в гастрономических восторгах. С детства приученный к строгому рациону танцора, он не был гурманом, а восемь лет с Мартой, зацикленной на приемах и диетах, довершили дело: он привык есть осознанно, по всем правилам этикета, но без учета желания. Сейчас он понимал, что вкус хорош — тонкий, сбалансированный — и все же не чувствовал ни аппетита, ни удовольствия от еды.       Вино — густое, бархатное — разлилось по венам и немного притушило злость, но на смену ей пришла смутная, тягучая тоска.       Даниэль машинально сдвинул бокал чуть влево — чтобы вернуть симметрию. Так делала Марта. Так ей нравилось. И тут же поймал себя на мысли: «Марта умерла почти год назад, зачем я думаю о ее одобрении?» А потом словно услышал ее голос — негромкий, с оттенком иронии, всегда уверенный и неумолимый: «Never get sentimental, darling. It ages you faster than bad lighting, and it’s more exhausting than a conversation about taxes».       Он откинулся на спинку стула, ощущая, как тяжелеет голова. Все вокруг — этот ресторан, эти люди, эта мнимая стабильность — давит на него, как идеальный декор чужой жизни. Он хотел бы просто выйти и вдохнуть сырой мартовский воздух.       Но впереди был разговор, от которого зависело слишком многое.       С закусками и горячим было покончено, опустевшие тарелки исчезли со стола. Пора было переходить к главному.       Юрий Анатольевич достал из чехла планшет, включил, полистал файлы.       — Ну что ж, Даниил Дмитриевич… — начал он, понижая голос.       — Даниэль. Так в паспорте, — поправил тот.       — Пардон. Итак, Даниэль Дмитриевич, — продолжил юрист уже без прежней легкости, — я проверил реестр, запросил кадастровый паспорт. Земля с развалинами усадьбы «Эдем» приобретена семь лет назад. На вполне законных основаниях, через аукцион.       Даниэль, должно быть, резко переменился в лице — Гоша уставился на него и перестал жевать. Видавший виды юрист просто сделал паузу — выжидая, пока клиент проглотит правду и авось не подавится.       Семь лет.       Цифра врезалась в сознание, как внезапный сбой в музыке, как падение на паркете под свист и издевательские аплодисменты зала.       Даниэль замер, уставившись в бокал, где вино отражало мерцающий свет.       Семь лет назад. Это значило, что все то время, пока он платил посредникам, его попросту водили за нос. Доили, как послушную корову. И кормили обещаниями, которые изначально были невыполнимы: «Эдем», построенный его предком, графом Даниловым, к тому времени был в чужих руках. Еще десять минут назад Даниэль надеялся, что участок куплен недавно, и с новым владельцем можно договориться, перекупить — а тут, оказывается, все намного серьезнее.       — Это точно? — переспросил Даниэль. Наверное, это прозвучало беспомощно.       Юрий Анатольевич развернул к нему планшет:       — Вот смотрите. Весной 2011-го администрация опубликовала извещение в «Муниципальном вестнике» и на своем сайте. Торги номер четырнадцать дробь одиннадцать, протокол от двенадцатого мая. Договор купли-продажи номер восемьдесят семь, регистрация в ЕГРП от двадцать седьмого июня 2011 года. Оплата через расчетный счет казначейства, квитанция в деле. Все как по нотам. Я и с местным кадастровым инженером переговорил — данные совпадают. Участок не стоял на учете как объект культурного наследия, иначе бы его вообще не выставили на торги. Это вам, кстати, в каком-то смысле на руку: будь там исторический памятник, вы бы эту землю вообще никаким боком не получили.       — А кто… — Даниэль осекся, у него перехватило дыхание. Он коротко сглотнул и произнес: — Кто владелец?       Юрий Анатольевич продолжил как ни в чем не бывало:       — Владелица — Елизавета Николаевна Калиновская. Тридцать шесть лет. Разведена, двое детей — сын и дочь, четырнадцать и двенадцать лет, оба учатся в частных школах во Франции. По бумагам — предпринимательница, крутится в недвижимости и инвестициях. При деньгах, скажем так, не из бедных. Портфель активов стабильно растет, за семь лет утроился. Несколько поглощений мелких объектов в регионе — все чисто, через торги или переговоры. Умеет заходить туда, где другие еще не видят прибыли. Что касается участка, там завершено строительство, дом и приусадебные постройки возведены по утвержденному проекту. Более того, на той части земли, что ближе к лесу, полным ходом строится коттеджный поселок. Там тоже все чисто. Никаких обременений, никаких арестов или споров — до вашего появления.       Имя было совершенно незнакомым.       Значит, Елизавета Калиновская. Разведенная дамочка с двумя детьми, которых она сплавила в элитные французские школы. При деньгах. Конечно, при деньгах — иначе как бы она наложила лапу на его землю?       Тридцать шесть — не ровесница, постарше. Крутится в инвестициях, значит. Заходит, поглощает. Предпринимательница. Ну конечно. Акула бизнеса.       Странно, как легко мозг цепляется за избитые выражения. Особенно если однажды видел настоящую акулу в нескольких метрах от себя. И сейчас перед глазами вспыхнули залитые солнцем волны у побережья Коста-Рики, где они с Мартой отмечали его двадцатипятилетие. Тварь из океана рванула тогда к нему так быстро, что он заметил лишь черную тень и режущий блеск плавника. И сразу — удар паники под ребра, соленая вода в легких. Только бешеная реакция и годы тренировок позволили ему отпраздновать тот день рождения дважды.       Марта стояла на берегу, в белом платье, с бокалом, и кричала: «Swim, darling, swim!» И в ее голосе не было страха, только властная уверенность: он обязан выплыть. Иначе она отправила бы ему презрение даже на тот свет. Марта презирала слабость и тех, кто сдавался.       Она дрессировала его — и ценила. Ценила ту стойкость, с которой он принимал ее характер, и упрямство, с которым порой шел наперекор. Марта не любила Россию, хоть и вела свой род от старой русской эмиграции Нью-Йорка, но его категоричный отказ менять гражданство спустя пять лет жизни в Штатах почему-то вызывал у нее уважение.       Память высветила душный конференц-зал в Санта-Монике, в здании Superior Court of California, County of Los Angeles. Не зал с судейским возвышением, а обычная комната для слушаний по наследственным делам: скучный ковер, пластиковые стулья, стойкий запах пережаренного кофе и бумаги. Даниэль стоял у стены, с российским паспортом в кармане — не сменил его, даже прожив восемь лет в США. Где-то в глубине души он упорно цеплялся за корни, за историю рода.       Американские юристы — холодные, как лед, — перебирали пункты завещания Марты, словно бухгалтеры баланс. Она оставила ему все: дом на побережье, счета, акции и даже контрольный пакет своей галереи на Кэнон Драйв в Беверли-Хиллз — обошла троюродных племянников и двоюродных сестер, потому что, видимо, все же любила его, в своей странной, властной манере. Или, возможно, это была ее последняя игра — и презрительный плевок родне: за глаза они называли Марту crazy shameless, а она им давно поставила свой диагноз — scum.       Или одно к одному.       Судья — пожилой, в очках, без мантии — вошел тихо, открыл папку. И монотонно, как будто зачитывал счет за электричество, произнес: «The Court finds that the Last Will and Testament of Martha Kelso is valid. Daniel Dmitrievich Danilov is appointed Executor with full authority. The Will is admitted to probate»       Вот так. Пусть теперь родня Марты сколько угодно исходит желчью, как все эти годы, шипя ему в спину: «her project», «her toy boy» — и психует: «This Russian gigolo cannot inherit everything!».       Конечно, они его терпеть не могли и ждали, что он исчезнет, как все предыдущие. А он задержался на восемь лет — и, выходит, навсегда.       Через неделю после судебного ордера он получил письмо от троюродного племянника Марты — скороспелого адвоката из Пасадены, умудрившегося проиграть подряд несколько крупных дел:       Daniel,       We need to discuss the estate. Martha was not in her right mind.       Meet us at the house. Saturday. 10 AM.       Даниэль и не подумал отвечать. В субботу в 09:50 он включил сигнализацию, запер ворота виллы в Санта-Монике и сел на террасе с чашкой крепкого эспрессо. В 10:00 раздался звонок в домофон.       Голос незадачливого адвоката, дрожащий от злости, прозвучал через динамик: «Open the gate! This is family property».       Даниэль нажал кнопку интеркома: «No. It’s my property now. And you’re not family. You’re trespassers».       Он отключил звук. Допил кофе.       Над океаном висела дымка, размывая свет до акварельной мягкости. У этого окна часто стояла Марта. Глядела вдаль, не оборачиваясь — но всегда точно знала, что происходит у нее за спиной. И сейчас Даниэль словно услышал ее голос, не раз произносивший: «A round of applause to you, Danny».       В тот миг он почувствовал, что абсолютно свободен.       И вдруг эта Калиновская — укравшая его наследие. Разведенная, с детьми, с деньгами, с наглостью жить на его земле. Она была не просто воровкой, а символом всего, что он ненавидел: самодовольной роскоши, наглого невежества, дорвавшегося до финансовой власти. Parvenu.       Марта тоже презирала таких. Она была несентиментальной, властной, порой жестокой, но безупречный вкус, достоинство и отвращение к грязи у нее было не отнять.       Но что теперь делать?       Гоша ткнул его локтем:       — Эй, Дань, не кисни. Юра — спец, он придумает.       — Значит, все законно, — едва слышно пробормотал Даниэль.       Юрий Анатольевич понимающе покивал, уперевшись подбородком в сцепленные пальцы:       — Законно — да. Но закон как река: ее можно обойти, перекинуть мост или даже поменять течение. Можно было бы оспорить аукцион — заявить о нарушениях, подкупе… Только вот с тех пор прошло семь лет. Срок давности давно истек, и даже если доказательства найдутся, толку от них ноль. Это были бы только годы и нервы, потраченные впустую. Можно, конечно, выйти на нее напрямую: предложить выкупить землю и постройки…       — Это меня устраивает, — перебил Даниэль. — Если цена разумная, я готов заплатить, и на этом все.       — Да, это лучший вариант, — согласился юрист. — Но она возвела усадьбу, строит поселок — рыночная стоимость выросла в восемь-десять раз. Вы готовы к таким суммам? И если да, захочет ли она продавать? Из практики знаю: с такими гнездами расстаются только в случае крайней нужды. — Он помолчал. А затем вдруг он нагнулся над столом и посмотрел прямо в глаза: — Слушайте, господин Данилов, давайте без иллюзий. Суть в том, что правовой путь для вас мертв. Бумаги белые, процедура чистая, платеж ушел в казначейство семь лет назад. По закону здесь ничего не светит. Суд превратится в годы волокиты и закончится пшиком. Сделка железная, документы в порядке, а ваши прежние посредники… ну, вы и сами поняли, что они вас развели.       Даниэль потрясенно молчал.       При всей горечи момента он понимал, что должен ценить редкую честность Гошиного знакомого. При существующем раскладе можно было еще вытянуть немало денег с тем же нулевым результатом.       Юрий Анатольевич вдруг тонко улыбнулся:       — Эй, не спешите все хоронить! Есть пути поинтереснее, не из кодекса. Нанимаем специалиста — я знаю пару надежных ребят. Пусть покопаются в жизни этой Калиновской: кто она, откуда капитал, с кем спит, какие скелеты в шкафу. А там, глядишь, выплывет что-то полезное. Такие вещи, знаете ли, иногда работают лучше всех адвокатов — тихо, быстро и без лишних свидетелей. Главное — вам самому не светиться. Мыне знаем всех ее возможностей, но если она пронюхает о разведке, то вероятнее всего начнет встречную игру.       Даниэль с трудом выдохнул застрявший в легких воздух. О чем сейчас была речь? О шантаже? Марта говорила однажды кому-то по телефону, и голос ее был полон и покровительственной заботы, и ядовитого пренебрежения: «Blackmail only works in the movies. Don’t go down that dirty path, sweetie»       Видимо, на лице Даниэля отразилось все, что он подумал, — или Юрий Анатольевич действительно был хорошим физиономистом. И его тон сменился на суховато- деловой, отчего предложение сразу приобрело вполне пристойный вид:       — Это может быть оформлено как независимое расследование. Проверим ее окружение, бизнес-связи, источники финансирования. Надо вывернуть ее фирмы через ЕГРЮЛ, поднять контакты в администрации, старые сделки. Возможно, отыщется то, что можно предъявить публично: конфликт интересов, сомнительные операции, подпадающие под статьи о мошенничестве или отмывании денег. Если повезет — что-нибудь, за что светит реальный срок. А дальше — переговоры. Если мирно не поймет, включаем публичный шум, репутационные риски, финансовые издержки. Поверьте, это работает мощнее судебных исков. Да, потребуются деньги. И нервы. Но в отличие от судов, здесь шанс — практический, а не иллюзорный.       Даниэль слушал, глядя перед собой невидящим взглядом. Где-то там, на земле, которую он привык считать своей, высился чужой дом. Наверняка с позолоченными карнизами, жуткими хрустальными люстрами и мебелью à la лжепомпадур — гламурная безвкусица, столь любезная сердцу этих самозванцев.       Он представил, как обрушит здание камень за камнем — если понадобится, собственными руками.       Отчего-то вспомнилась тонкая книжка в крутящейся стойке книжного на Третьей улице «Swim with the Sharks Without Being Eaten Alive».       — Хорошо, — сказал Даниэль, поднимая глаза. — Я твердо намерен получить эту усадьбу и готов платить. Делайте, что нужно.       Юрий Анатольевич задумчиво постукивал пальцами по белоснежной скатерти. Даниэль, несмотря на тихий фоновый лаунж, сразу уловил рваный ритм «Кумпарситы». На секунду ему вообразилась дикая картинка: вот он сидит с адвокатом Марты в их стерильном офисе в Лос-Анджелесе, среди стекла и хрома, и тот вдруг начинает выстукивать по столу чарльстон. Там, в Штатах, Даниэль решил бы, что парень спятил. Но здесь, на стыке иррациональной провинции и больших денег, эта странность оказалась удивительно к месту: она словно задавала темп грядущей авантюре.       Наконец, Юрий Анатольевич заговорил:       — Для начала нам нужна информация. У меня есть толковый человек. Работает аккуратно. Сейчас в частной практике, лицензия имеется.       — Детектив?       — Ну… нет…скажем так, консультант. По экономической безопасности… — Юрий Анатольевич чуть усмехнулся с непонятным Даниэлю намеком. — Работает быстро, лишних вопросов не задает. Я пришлю контакт в мессенджер, чтобы без бумажных следов.       — И что он будет делать? — Первым делом прозондирует почву: не планирует ли она избавиться от участка. Не думайте, что это так просто, даже если она и согласна продать. Действовать придется строго без вашего участия — сами понимаете, почему. Шанс на мирное соглашение невелик, а если вы раньше времени обнаружите свой интерес, это перекроет вам все остальные ходы. Так что начнем с малого: открытые источники плюс полевые данные. Состояние бизнес-портфеля, долги, кредиты. Состояние здоровья. Текущие проблемы, болевые точки. Все это очень поможет сбить цену, если она все-таки пойдет на сделку.       — То есть?       — То и есть. Вы человек небедный, но и не Рокфеллер, швыряться миллионами не стоит. Придется торговаться. Тут одна местная мадам сбросила сто двадцать тысяч евро, едва поняв, что покупатель отлично осведомлен, где именно она бывает, когда уверяет мужа, что уехала к заболевшей маме. Чек-ин в отеле, камера у входа — и фальшивое алиби становится весомым поводом для скидки.              — А если она, как вы предполагаете, откажется?       — Сто против одного, что откажется, — охотно согласился юрист. — Тогда станем копать глубже: проводки по банкам, связи, скрытая недвижимость. Проверим, не выводились ли активы в офшорные трасты через третьи юрисдикции. Поднимем публичный компромат: прессу, архивы, блогосферу. Проведем разведку ближнего круга — порой личный парикмахер или косметолог знают больше, чем штатный адвокат. Вы набросайте список того, что вас интересует, и тот человек найдет, где поддеть лопатой.       — Это законно? — спросил Даниэль, хотя ответ знал заранее.       — Формально — да. Фактически… зависит от угла зрения. — Тут вдруг Юрий Анатольевич улыбнулся не так, как раньше, а сдержанно, интеллигентно. — Какими методами делалось, такими и выявляется. Подобное притягивает подобное.       Даниэль уже все решил, но Юрий Анатольевич не подгонял его — может быть, таков был его метод: проходить весь процесс без давления, без напора.       Хотелось на минуту переключить внимание на что-то постороннее, внешнее, перевести дух.       Даниэль огляделся по сторонам.       Ресторан, надо признать, был обставлен со вкусом: никакого позолоченного китча, все сдержанно, дорого, без навязчивого пафоса. Даже музыка тихая, джазовая, звучание — как с хорошего винила.       The Ritz for the poor, подумал он с ленивым презрением, но все же отметил, что это место не из тех, куда случайные люди заходят шикануть как в последний раз. Здесь был свой мир — утонченный и приветливый.       Но мерзкая Калиновская снова лезла в голову.       Он видел ее неясно, как в бреду — крупными, грязными мазками: бриллианты, вечернее платье, какие-то лощеные типы возле нее. Она пьяна, идет, пошатываясь, оступается — и падает в бассейн, в шелке и сверкающих каменьях. Выныривает с хохотом, тащит к себе в воду кавалера — того, кто пытался подать руку.       Коллаж пошлости и вульгарного лоска.       Даниэля передернуло — как от скрежета ножом по стеклу.       Хмель отлетел, и сейчас казалось, что он напился крепкого кофе натощак. Решение было принято, и ему требовалось движение, почти бег.       Юрий Анатольевич и Гоша еще доедали десерт, когда Даниэль оплатил счет, оставил чаевые и, сославшись на внезапную усталость, поднялся из-за стола.На самом деле он просто физически не мог больше здесь оставаться.       Из зала он вышел быстро, почти стремительно. В вестибюле едва не столкнулся с дамой лет сорока пяти в собольем палантине поверх длинного платья. Она окинула его взглядом — сначала оценивающе, затем с явным интересом.       Даниэль отлично знал этот взгляд.       За последние полгода он утратил прежнюю, рафинированную ухоженность, въевшуюся в него при Марте, зато стал выглядеть свободнее, непринужденнее — или, может быть, доступнее. Теперь подобные женщины то и дело материализовались рядом, точно поклонницы, караулящие премьера у служебного входа.       Этот сценарий был, кажется, отпечатан у него на лбу: «Молодой, холеный, красивый …отлично, а ценник где?».       — Простите, вы случайно не… — начала она с кокетливой улыбкой.       — Нет, — отрезал Даниэль, не дав ей договорить, и шагнул мимо, толкнув тяжелую стеклянную дверь.       На улице, в размытом свете фонаря, из сырой мглы вынырнула пухлогубая девица с телефоном. Лицо ее было подсвечено синеватым мерцанием дисплея. Она остановилась, подняла голову, улыбнулась Даниэлю и что-то сказала. Он сделал вид, что не заметил.       Даниэль свернул в первый попавшийся переулок, затем в другой. Пересек какой-то чахлый сквер, остановился на перекрестке и понял, что окончательно заблудился. Он и Москву-то призабыл, а этот город вообще знал лишь по детским поездкам с дедом, когда тот возил их с мамой к дальней родне — а главное, показать развалины «Эдема», родовой вотчины графов Даниловых. С тех пор прошло почти пятнадцать лет. Город разросся, старинные особняки и дореволюционные краснокирпичные здания подновили и отреставрировали. Но Даниэль не всматривался — да и не до того ему было.       А сейчас и вовсе туман сдвигал очертания, то сгущаясь, то рассеиваясь, отчего казалось, что вокруг не город, а океан, и вот-вот из дымчатой мглы вынырнет «Летучий голландец» — совсем как на картине, которая когда-то поразила двенадцатилетнего Даниэля в доме маминого «доброго знакомого».       Даниэль открыл в телефоне приложение с картами, нашел иконку геолокации и ждал, пока поймается сигнал. Он увеличил масштаб, всматриваясь в переплетение улиц, пытаясь найти хоть какой-то знакомый ориентир, но все казалось абсолютно чужим. Синий кружок дрожал в пустоте — крошечный остров посреди паутины дорог и названий, которые ему ничего не говорили.       Вдруг рядом затормозил автомобиль. Хлопнула дверца.       Из сырой мглы выступила девушка — худенькая, с азиатскими чертами лица. Она тоже держала в руке телефон, пытаясь разглядеть карту на мерцающем экране.       — Sorry… Please… Do you speak English? — Yes, quite, — ответил Даниэль.       — Could you help me find the street with the big house that has columns? — заговорила она на неплохом английском, но с сильным акцентом.       Он машинально расправил плечи и улыбнулся — английский тут же включил его американские манеры. Но ничего полезного он ей сообщить не мог. И потому сказал:       — I’d love to pretend I’m a local and help you, but I’m afraid I’m just as lost as you are. My phone’s no help either.       Этот неутешительный ответ до того развеселил незнакомку, что она звонко рассмеялась — весело и беззаботно, будто услышала первоклассную шутку. И тут же вытащила из сумки что-то плоское и протянула Даниэлю:       — To you. Memory. — коротко сказала она. Это была маленькая пластиковая упаковка с брелком: серебристый жетон, на котором угадывался силуэт манэки-нэко, японского кота удачи— белого, в красном ошейнике и с поднятой лапой.       Даниэль был до того растерян, что взял сувенир и лишь выдавил:       — Thank you.       — Good luck, — крикнула она уже на ходу и юркнула обратно в салон. Дверца закрылась с резким щелчком. Двигатель бесшумно ожил, и машина призрачной тенью растворилась в тумане. Даниэль остался стоять, сжимая в руке этот неожиданный сувенир — второй в его жизни, подаренный незнакомой девушкой просто так.       И тут же память вытолкнула его из сырого мартовского вечера прямо на раскаленный асфальт Санта-Моники: запах дождя и мокрой земли сменился солью в воздухе и горячим ветром, а туман — слепящей синевой под южным солнцем и острыми силуэтами пальм.       Он шел по Санта-Монике без цели, уже чувствуя себя жителем этого города, но все равно с ощущением временности и почти нереальности происходящего. Все вокруг было ярко, громко, живо — будто его внезапно забросило внутрь HD-экрана, где контрастность и звук выкрутили на максимум.       Марта должна была давать интервью какому-то арт-журналу, а после они собирались на вернисаж в Калвер-Сити. Поправив ему упавшую на бровь прядь волос, она сказала:       — Then I’ll tell you which paintings to look at. And now go explore, darling. Know the stage before you dance on it.       Солнце стояло в зените, тротуар Оушен-авеню плавился под ногами, а воздух дрожал маревом, размывая контуры высоток и неоновых вывесок. Впереди расстилался пирс — старый, как сама Калифорния, с колесом обозрения, что медленно вращалось, унося гондолы в безоблачное небо. Оттуда доносились крики чаек, визг детей на аттракционах и далекий грохот американских горок, тонущий в реве прибоя.       Тогда, в девятнадцать, Даниэль еще был полон жадного, детского любопытства и впитывал этот мир, как сухая губка — океанскую воду. Он шел и шел вперед, ничуть не боясь потеряться, пока Оушен-авеню не вильнула вправо, выведя его к Венис-Бич.Тут асфальт закончился, и солнце теперь дробилось в тысячах осколков стекла, вмурованных в бетон променада. Под ногами хрустели ракушки, высохшие водоросли, въевшийся в трещины песок, будто сама земля прониклась сущностью океана.       Налево убегала Оушен-Фронт-Уок — пестрая лента из граффити и мускулистых тел. Татуированные парни в шлепанцах крутили педали низких пляжных круизеров, и их цепи звенели, как кастаньеты. Девчонки в коротких топах проносились мимо на лонгбордах, подставляя ветру разноцветные неоновые волосы. У стены с муралом «You are you» старик в рваном сомбреро лихо отстукивал ритм «La Bamba» на перевернутом пластиковом ведре из-под краски. Мимо проехал парень на роликах, в наушниках, с попугаем на плече — тот кричал «Hey, dude!» каждому встречному.       В какой-то момент Даниэль уловил плотный, сладковато-травяной запах. Он вился совсем рядом и вскоре попал в легкие. Внезапно избыточная острота калифорнийских красок смазалась, мир стал мягче, свет — приглушеннее, а все заботы — далекими, как миражи над раскаленным песком.       Он стоял у кромки воды и отрешенно смотрел перед собой. Широкая полоса пляжа почему-то напомнила ему взлетную полосу — бесконечную, уходящую к горизонту. Эта мысль показалась забавной.       Волны здесь были злее и выше, чем у пирса: они с грохотом обрушивались на берег, оставляя на песке кружево грязной пены. Справа тянулись узкие, как вены, каналы — в их неподвижной воде отражались пальмы, а над ними торчали дома-коробки: бирюзовые, лимонные, с граффити на воротах гаражей. Из одного окна гулко ухал регги, из другого доносились крики комментатора баскетбольного матча.       Даниэль медленно побрел назад.       Едва он вновь оказался на Оушен-авеню, как его остановила девушка — вероятно, японка, судя по чертам лица. Красная бейсболка сбилась на бок, спортивная сумка оттягивала плечо, а в руке поблескивала объективом камера.       Девушка что-то быстро спросила по-английски, но с таким акцентом, что слова обернулись набором непонятных звуков. Даниэль свободно читал по-английски и понимал правильную речь, говорил пока хуже, но обычно справлялся. Сейчас же ему пришлось виновато улыбнутся:       — Sorry… I don’t understand.       Девушка повторила вопрос медленнее, но смысл остался загадкой. Даниэль пожал плечами в недоумении и вдруг беспомощно выдохнул по-русски:       — Ну вот, приплыли!..       Она, разумеется, не поняла, но что-то в его растерянной мимике и русских словах ее развеселило: девушка прыснула смехом, коротко и звонко, будто хлопнули крылья чайки над водой.       — Arigatō! One moment! — сказала она и принялась энергично шарить в недрах сумки.       Она достала маленький магнит в глянцевой пленке — на нем были изображены яркие рыбки с длинными, смешными усами. Даниэль тогда не знал еще, что в японской эстетике означают карпы кои, и вообще почти не знал и не понимал Восток. Но смотреть на них было радостно и приятно. И вовсе не потому, что он четверть часа назад случайно надышался дымом марихуаны — чего тоже не понял. Нет, рыбки были чудесны сами по себе.       — For good luck! — торжественно объявила японка, протягивая ему сувенир.       — Thank you, — с искренней улыбкой ответил он.       И она тоже улыбнулась, махнула рукой и побежала через дорогу, ловя зеленый свет.       Магнит, теплый от ее ладони, остался в его пальцах. Это была первая вещь, подаренная ему в Америке просто так. От чистого сердца.       Марта ждала его на террасе кафе — в освежающей, едва заметной дымке водяного тумана от кондиционеров. В руке она держала бокал с коктейлем густого цвета бордо — в тон ее платья. Во рту внезапно и странно пересохло, и Даниэль невольно засмотрелся на запотевшую бутылку «Voss» в ведерке со льдом на соседнем столике.       Увидев в руке Даниэля магнит, Марта вопросительно приподняла бровь:       — What is it? Where did you get this?       — Just a cute little trinket, — ответил он, стараясь говорить непринужденно. — A tourist girl gave it to me. She's probably Japanese.       — Souvenirs from strangers? Already?       — She just asked for directions…       — And you fell for it? — голос ее был спокойным, даже мягким, но в нем читались недовольство и даже угроза. И все же Даниэль не чувствовал себя виноватым.       — It’s like saying «hello»! — пытался объяснить он. Больше всего на свете ему хотелось пить. Тогда он не знал, что эта внезапная жажда — лишь отголосок все того же сладковатого дыма, которым его так щедро, хоть и невольно, угостили на променаде.       Марта взяла магнит двумя пальцами, внимательно рассмотрела. И положила на самый край стола — туда, где океанский бриз мог в любой момент смахнуть его вниз, в шумную, наводненную людьми пестроту улицы.       — Cute. But such trinkets are not for you, Danny. — Теперь голос Марты звучал вкрадчиво, а улыбка была даже утешительной. — Don't take what is handed to you — that's a loser's habit. Your treasure isn't cheap trinkets. It's talent and ambition. Don't trade your future for pennies.        Он хотел ответить, что тут вообще ни при чем ни амбиции, ни будущее. Что это просто маленький подарок. Он уже начал мысленно переводить на английский: «Это просто сувенир, Марта. Просто добрый жест». Но внутри вдруг шевельнулось: не спорь. Поэтому он выслушал ее внимательно и, как всегда, без возражений — однако протянул руку, чтобы вернуть себе презент той славной японки. Но не успел — порыв ветра унес его за ограждение, и он упал на тротуар.       Даниэль непроизвольно вскочил и готов был бежать вниз, но увидел, что забавную штучку уже подобрала девочка лет десяти с веселым криком:       — ¡Hermosos peces!       Он постоял немного, глядя вслед девочке, и вернулся на стул. Сел ровно, но скрестил на груди руки и посмотрел не на Марту, а сквозь нее.       Она усмехнулась:       — See? The universe agrees. — Её взгляд скользнул по его замкнутой позе, по лицу, которое он тщетно пытался сделать непроницаемым. — You’re already barricading. Strong instinct, wrong target. — Она наклонилась чуть ближе. — Be clever, my darling. We have a rather important evening ahead of us. Tonight we’re not simply attending — we’re making an appearance. Try to be devastatingly charming       …Воспоминание поблекло и растворилось.        Даниэль обошел кучу строительного мусора и внезапно узнал знакомый фасад. Он вышел к своему отелю с другой стороны, всего в сотне метров от главного входа, хотя в тумане казалось, что забрел бог знает куда.

***

      Отель, хоть и считался «лучшим в городе», сегодня особенно раздражал.       Даниэль забронировал номер еще в Москве — между рейсом из Лос-Анджелеса и электричкой. Он мог бы арендовать машину или заказать трансфер бизнес-класса, но не стал заморачиваться. Странно: когда он был на мели или когда полностью зависел от Марты, живя на ее условиях, он относился ко всему привередливо и выбирал лучшее из лучшего, будто доказывая свое право на роскошь. А теперь, став владельцем очень и очень внушительного капитала, он легко позволил себе простой пригородный электропоезд, ничуть не заботясь о внешнем впечатлении. Если говорить фигурально, он, имея средства нанять вертолет, выбрал электричку.       За спиной остались двенадцать часов перелета, а в голове стучала единственная мысль: поскорее заняться делом. Но сначала — жилье. Он открыл приложение, провел пальцем по экрану, отсеивая варианты. Выбирал быстро, по привычным критериям — география, рейтинг, премиальный комфорт. Отель «Ампир» висел в топе. Фотографии обещали сдержанный скандинавский дизайн — строгие линии, приглушенные тона, огромные окна с видом на старый парк. Ничего лишнего. Ничего in the style of provincial chic. Он кликнул «забронировать», даже не вчитываясь в отзывы.       Но на деле лобби встретило его смесью амбиций и компромиссов: гирлянды холодного света под потолком, стекло и металл вперемешку с коврами, которые уже начали выцветать по краям, и якобы итальянская мебель — в актуальном дизайне, но собранная на дешевой фурнитуре.       Поначалу Даниэль отметил это лишь мельком. Он рассчитывал быстро прояснить ситуацию на месте, составить четкий план, а там уже решить, что разумнее: купить квартиру или снять дом поближе к усадьбе, где развернутся работы. Но сегодня, на пятый день, когда стало окончательно ясно, что застрял он надолго, он испытал острое и почти забытое чувство тоскливой неустроенности.       Ему хотелось уверенной элегантности Лос-Анджелеса — дорогой простоты и безошибочного внимания к деталям. А здесь все кричало: «Смотрите! Мы — роскошь!» И тут же: «А теперь смотрите на себя! Достойны ли вы ее?»       Вот и ресепшн-герл улыбнулась ему так, что стало ясно: она обращала внимание не на его лицо, даже не на манеру держаться, а прикидывала стоимость его пальто, часов, обуви. Если в ресторане та дама в мехах смотрела на него как на потенциальную покупку, то здесь оценивалось, к какому уровню доступа он принадлежит — и можно ли к нему подключиться. Говоря без прикрас, раньше он был эксклюзивным товаром класса «люкс», доступным лишь избранным, а теперь все чаще выступал в роли покупателя, способного оплатить все, что пожелает.       Ключ-карта скользнула по электронному замку, мигнула зеленым.       Даниэль не стал включать холодный верхний свет. Он щелкнул выключателем бра у изголовья — комнату затопило равнодушное, но мягкое сияние.       Достав из кармана телефон, он повесил пальто на широкие деревянные плечики. Тонкий темно-синий кашемир слегка отсырел в тумане — стоило взять зонт, но в спешке было не до него. Графитово-серый шерстяной блейзер отправился в шкаф, черные челси — на коврик у порога. С коротким металлическим щелчком расстегнулся ремешок его Omega Seamaster — стальной корпус поймал отблеск лампы, перед тем как лечь на прикроватную тумбочку. Из заднего кармана брюк Даниэль достал тонкий бумажник из черной кожи — он почти отвык от наличных, но держал при себе пару крупных купюр на всякий случай — и убрал его в ящик стола, к блокноту, холдеру с визитками и салфеткам. С манжет рубашки снял миниатюрные платиновые запонки с каплями черного оникса, положил рядом с часами.       Он обернулся к собственному отражению в зеркальной дверце встроенного шкафа. Шитая на заказ рубашка сидела безупречно — так же, как сидели смокинги на европейских премьерах и гала-вечерах. Как любая одежда, в которой от него требовали одного: чтобы на него смотрели — и не могли не смотреть.       Привычным жестом коснулся верхней пуговицы и вдруг замер от внезапной мысли: он годами не расстегивал свои рубашки дома по вечерам. А теперь это был обычный ритуал, и он упорно избегал доверять его мимолетным женским рукам.       Впервые он осознал это, когда Марта слегла — всего за три недели до смерти. Почти год Марта, зная, что обречена, держалась так спокойно и уверенно, что никто бы ничего и не заподозрил. Она даже странно, пугающе похорошела. Но когда она уже не смогла подниматься с постели, Даниэль, оглушенный лавиной обрушившихся на него медицинских и юридических проблем, поймал себя на том, насколько это простое бытовое действие ему непривычно. Его пальцы отлично знали иное движение: не расстегивать, а, стоя перед зеркалом, неторопливо застегивать рубашку — днем, перед выходом. Вечер всегда принадлежал Марте. Иногда, задумчиво смакуя момент, она продевала пуговицы в петли одну за другой, словно присваивая его тело заново. А иногда — одним резким рывком дергала вниз, с сухим треском лопающихся нитей: «I'll buy a new one. And your job is to look worthy and handsome in it».       Легкий озноб пробежал по коже, и Даниэль на секунду задержал дыхание, словно увидев сейчас ее глаза — ясные и требовательные. Он зажмурился и встряхнул головой, отгоняя воспоминание — оно явилось совсем не к месту.       Расстегнул пуговицу за пуговицей неторопливо, без рывков. Снял рубашку. Теперь он покупал их сам. Развешивал в шкафу сам. Он вообще теперь остался один на один с собой, как никогда прежде, и это опасное и благотворное чувство автономии больше всего напоминало выход тяжелого океанского лайнера из гавани в открытые воды.       Закрыв дверцу шкафа, он снова вгляделся в зеркало. Чуть выше левого уголка губ белел крошечный, едва заметный шрам. След от кольца Марты, рассекшего ему кожу во время их ссоры из-за той сумасшедшей записки от Эммы Шаброль… Как все это теперь далеко и, наверное, смешно… «Denny, you have no sense of humor».       Он шагнул в душевую кабину и повернул кран. Густой влажный пар окутал стеклянные перегородки, и запах гостиничного геля с цитрусом и сандалом вдруг болезненно напомнил тот, другой душ — тот, где за окном ревел настоящий океан, а в лопатки въедались ногти Марты. Память тела не знает хронологии.       Вода лилась, унося мыльную пену в водосток.       Ни голоса Марты.       Ни ее рук, швыряющих его одежду на пол.       Когда пар в ванной начал оседать, Даниэль почувствовал, что к нему возвращается прежняя собранность. Он накинул халат, отложил фен, вытер волосы полотенцем, потом переоделся в спортивные штаны и футболку. Натянул поверх футболки свитер — невесомый кашемир деликатно согрел плечи.       Даниэль уже потянулся за ноутбуком, но вдруг услышал тихий стук: что-то мелкое упало на пол. Он оглянулся. Из кармана брюк, переброшенных через спинку стула, выскользнул брелок — подарок незнакомки с туманного перекрестка.       Он поднял его, аккуратно надорвал плотную пластиковую упаковку и освободил манэки-нэко. Рассмотрел поближе на ладони: белый глянцевый котик дружелюбно и весело улыбался, под электрическим светом дешевый пластик парадоксально отливал благородным фарфором. Куда бы его поселить? Даниэль огляделся по сторонам, не нашел достойного места — и убрал его в потайной кармашек чемодана. Пусть обживается там.       …Смешная японка. Ветер на пирсе. Маринованный крыжовник в коктейле Марты — и ее: «Not for you».       Все это в прошлом.       Даниэль открыл ноутбук, подключил зарядку, быстро прошел авторизацию в гостиничной сети. Курсор замигал в поисковой строке, как пульс.       Опершись локтем на столешницу, Даниэль запустил пальцы в еще влажные волосы, посидел секунду, другую, как перед прыжком в ледяную воду.       Наконец, решился и набрал: «Елизавета Калиновская».       Enter.       Завертелось колесико загрузки.