Эдем

      Google выдал пестрый водопад результатов.       Первая ссылка вела на блог популярного гастрономического критика Елизаветы Калиновской. Заголовок обещал интригу: «Как приготовить ризотто без риса и овощей».       Следом шел канал на YouTube: «Лиза Калиновская: Мой путь из Воронежа в Эмираты» — 243 тысячи подписчиков, thumbnail с подписью: «Я сказала «нет» токсичным людям и купила квартиру в Дубае!».       Затем — YouTube-канал «Кали Невская: духовные практики молниеносного озарения и трансформации. Как привлечь инвесторов силой мысли». Размалеванная мадам лет шестидесяти, со взглядом «я видела все — так заплатите мне за это», гремела браслетами и вещала: «Отрубите ваши долги, как Кали отрубает головы демонам бухгалтерии! Не бойтесь налоговой: теперь она боится вас!» На стене за ее спиной поверх фотообоев с райскими птицами висела гигантская мандала. Внизу подмигивала кнопка: «Купить инсайт». Под роликом — номера банковских карт, ждущих перечислений.       Даниэль проморгался. Взял с тумбочки бутылку воды, поставил рядом с ноутбуком. Полистал дальше.       Выскочила @eliz_kalinovskaya — beauty-блогер. Последний пост: «Если мужчина не дарит цветы три раза в неделю — смело отправляйте его в сад🌸»       На «ВКонтакте» всплыла учительница химии из Белгорода, у которой в статусе значилось: «Люблю эксперименты (в пределах школьной программы)».       Дальше — пост на «Пикабу»: «Калиновская, ты ли это? Ставь 😂» — и ветка комментариев с эмодзи.       Даниэль сделал глоток воды. Стал вчитываться внимательнее, боясь пропустить на этом карнавале нужную маску.       Легаре Шарль. Операции римского права: владение, собственность и вещи без хозяина/ пер. с франц. А. В. Калиновской; под ред. проф. Л.П. Виноградова. — СПб.: Издательство Санкт-Петербургского университета, 1996.       Эльза Калиновская. Экспериментальная метафизическая проза для эпохи послебуквенного существования.       Калиновские, семья эмигрантов. История Польши в 20 сериях.       Спецпроект «Old Money & New Spirit». Back to basics: почему история монахини Елизаветы Калиновской (1823–1904) сегодня актуальнее, чем кажется. Как дочь полковника и звезда балов превратилась в «железную игуменью», чьих писем и пророчеств боялись даже Романовы? Разбираемся, как за фасадом смирения скрывалась самая влиятельная женщина своей эпохи и какие уроки тайм-менеджмента и личных границ мы можем извлечь из ее биографии сегодня.       Под заголовком сиротливо висел тег #православный_лайфстайл и кнопка внизу: «Хочу так же! Узнать секрет успеха монахини Елизаветы». А внизу маленькими буквами сайт заботливо уточнял: «Время чтения: 12 минут. 89% дочитавших изменили взгляд на карьеру».       Даниэль усмехнулся этой попытке натянуть православие на коучинговый глобус и открыл вторую страницу.       Е. Калиновский. Сборник научных статей. Способы аннигиляции аммиака.              Калиновская Е. Семья 2.0 — робот-пылесос, Tinder и подписка на Netflix вместо брака.       Лагард О. Макияж и шизофрения. Детерриториализация лица и становление эстетического субъекта: Монография. Пер. с франц. З.Дудко, Е. Калиновская.       Коля Новский. Новый альбом и релиз. Ступени к Апокалипсису. Наполните свой плейлист предчувствием конца света… и хорошим настроением!       Элизий Калиновский. «Деревья — главные экстремисты нашего времени». На превью — береза в балаклаве.       Лиза Клиновская. Блог «Отношения без тормозов». Кто твоя девушка: язва-клизма или муза-ваза? Пошаговый гайд: как понять, с кем ты встречаешься.       Close. Close. Close it all!       Даниэль закусил губы. Пальцы зависли над клавиатурой. Он не хотел ставить рядом эти слова. Но пришлось.       Набрал осторожно, словно боясь, что даже ноутбук психанет.       Елизавета       пробел       Калиновская       пробел       Эдем       Enter.       Загрузка длилась слишком долго.       И — наконец…       Эдем Эдуардович Калиновский (1928-2001). Видный деятель хорового кружка пенсионеров г. Пенза. «Пел с душой»       Даниэль коротко выдохнул сквозь зубы. Это уже было похоже на издевку.       Последний результат скользнул по экрану:       Сауна «Эдем», владелица — Калиновская Л.       Адрес: переулок Клубничный, 8       Отзывы: ☆☆☆☆       «Мужики, не ходите! Жесть! Зашел по акции. Вышел со статьей»       Даниэль ударил по клавиатуре. И тут же выскочило:       «Движение ЭДЕМ: Экологическая Демократическая Миссия»       Пафосный сайт, наполненный фотографиями с пресс-конференций, лозунгами и кнопками для донатов. «Мы спасли 28 ежиков!» — провозглашал баннер.       Даниэль щелкнул закрыть окно, но тут же всплыло другое:       «А ты уже спас своего ежика?»       Он уже собирался выключить ноутбук, когда на экране телефона мигнуло уведомление:       «Yuriy прислал вам контакт».       Открыл сообщение в мессенджере:       «Как договаривались. Контакт надежный. Работает под псевдонимом Север. В телеграме — @n_sever. Лучше писать, не звонить. Только по делу. Напишите ему завтра утром. Сразу перечень вопросов. Он уже в курсе».       Аватар — горы под северным сиянием. Без имени, без статуса.       Даниэль задумчиво провел пальцем по экрану, не открывая диалог.       Значит, это тот самый «консультант», о котором говорил Юрий Анатольевич.       Перечень вопросов…       Даниэль открыл Word, чтобы тут же начать список. Но вместо этого он снова вернулся к поисковику, как будто надеялся, что за эти несколько минут сеть вернулась с уловом, и теперь появится та единственная настоящая Калиновская.       Но нет.       Интернет все так же плевался фудблогами, эзотерикой, научными статьями и дурацкими статусами ВКонтакте. Ничего похожего ни по возрасту, ни по местонахождению, ни по сфере бизнеса не попадалось.       Елизавета Николаевна Калиновская, казалось, существует только юридически — как собственность, актив, фамилия в документах. А сама ускользает из реальности, не оставляя никаких цифровых следов.       Где она сейчас? Там, в Эдеме? Что делает почти в полночь? Спит? Одна? Это вряд ли.       Непонятно, откуда бралась мысль о кошмарной помпезной спальне, где Калиновская не уединяется с каким-нибудь одним мужчиной, а непременно с целой собачьей свадьбой — но эта яркая и отвратительная картина преследовала его, вызывая такую ярость, словно вломились к нему в дом, пока его не было, и теперь ему нужно выгонять их прочь, вызывать клининг и дезинфекцию.       В бешенстве Даниэль чуть не запустил в стену недопитой бутылкой «Perrier».       Вскочил с места. Пробежался туда-сюда по комнате. Умылся. Допил минералку.       И внезапно успокоился. Подумал о том, как четырнадцать лет — ровно половину жизни — назад в последний раз был с дедом и мамой на развалинах усадьбы.       В лопухах стрекотали кузнечики и шмели вились над колючими зарослями дикой малины, оплетавшими колонну — всю в выбоинах и сетке трещин. Из одной щели торчал стебель вьюнка, а выше, почти у самой капители, приютилось птичье гнездо, свитое из соломы, сухой травы и обрывков позолоченной бахромы.       Внизу, у основания была выцарапана надпись «Д + Л», затем шел знак равенства и выбитое в камне чуть кривоватое сердечко. А ниже дата — «1913».       Буквы уже поросли лишайником, но еще читались. Даниэль провел пальцем по этим буквам, пытаясь разгадать неизвестных, чья любовь — может, на всю жизнь, а, может, совсем недолгая, — осталась здесь, в камне, а все вокруг ветшало, рушилось и развеивалось по ветру.       Даниэль спросил у деда, кто эти «Д» и «Л». Тот со вздохом пожал плечами и пояснил, что и сам об этом думал, но не было в то время среди Даниловых имен ни на «Д», ни на «Л».       Так и оставшись с неразгаданной загадкой, Даниэль поднялся по едва заметным ступеням на террасу и смотрел, как донник и клевер прорастают сквозь трещины в ее плитах. Местами плиты совсем провалились, и из-под них выглядывала черная земля, жирная, как будто все еще помнила удобрения былых оранжерей. На одной из плит угадывался кусок мозаики — строгий меандр из темно-синего и золотого, тот самый «греческий ключ», что когда-то окаймлял весь пол террасы широкой лентой. Много кубиков давно выпало, и в пустых гнездах стояла темная вода или росла мелкая трава, но ритм оставался: линия поворачивала, загибалась под прямым углом, снова шла вперед, и даже там, где камня уже не было, глаз невольно видел рисунок дальше, точно память сама достраивала утраченное. Получалось, что разрушенный узор все равно живет, продолжаясь в воображении и в вечности.       Дальше за террасой темнел проем бывших парадных дверей. От стен бального зала остались только высокие, как декорации, обломки: два угла, кусок стены с арочным окном да обрушившийся карниз. Но даже по тому, что уцелело, легко было представить прежний размах.       Когда-то бальный зал занимал почти весь первый этаж центрального корпуса. На старой фотографии 1880-х годов он выглядел удивительно светлым: высокий потолок, разделенный лепными кессонами, зеркала между окнами и огромные люстры, свисавшие на цепях, как золотые созвездия. Свет из окон отражался в паркете и уходил вглубь зеркал, так что казалось, будто зал тянется бесконечно.       Теперь же вместо потолка над головой было небо.       По краям стен еще держались куски лепнины: венки, ленты, какие-то скульптуры без лиц. Местами на штукатурке проступала выцветшая позолота — тусклая, как старая монета. От зеркал остались лишь прямоугольные шрамы на стене да несколько осколков в траве, в которых иногда вспыхивало солнце.       Паркет давно сгнил и провалился. Там, где кружились пары, росли крапива и молодые березки. Только у стены уцелел небольшой участок пола: несколько досок, потемневших, но еще хранивших рисунок — тонкие полосы ореха и клена, сходившиеся звездой.       Даниэль остановился у этого островка древесной мозаики.       Ему вдруг ясно представилось, как по этому месту когда-то скользили подошвы бальных туфель, как смеялись люди, как музыка поднималась к потолку и дрожала в хрустале люстр. И странным образом казалось, что все это не исчезло окончательно — просто ушло куда-то вглубь времени, так же как греческий меандр на террасе продолжался там, где уже не было камня.       Он огляделся внимательнее и вдруг вспомнил гнездо в трещине колонны — солому, траву и блестящие нити, вплетенные между ними. Тогда ему показалось, что это просто какие-то случайные обрывки. Но теперь, глядя на полуразрушенную стену бальной залы, он понял, откуда могла взяться эта позолоченная бахрома.       Вдоль окон когда-то висели тяжелые занавеси: Даниэль их видел на старинной фотографии, но не вглядывался в детали — ему интереснее были лица предков и их гостей. И все же припомнились плотные складки по краям кадра, подхваченные шнуром c тяжелыми кистями до самого пола. Если ветер сорвал одну из таких кистей, золотые нити легко могли разлететься по всей усадьбе. Птица, должно быть, нашла этот клочок где-нибудь в траве среди обломков и утащила в свое гнездо.       Даниэль на мгновение представил эту странную дорогу вещи: сначала она свисала с роскошной занавеси над паркетом, где скользили танцующие пары и отражались огни люстр. Потом лежала в пыли среди кирпичей и штукатурки. А теперь тихо покачивалась в гнезде высоко на колонне, под самым небом.       Выходило, что бальная зала все еще существовала — только в другом виде. Музыки не было, зеркала исчезли, люстры рассыпались. Но золотая нить все равно продолжала свою службу: держала вместе несколько сухих стеблей, чтобы птенцам было теплее.       Вечером, уже дома, перебирая старые фотографии из дедовой папки, Даниэль снова вспомнил про гнездо на колонне. Пригляделся к тяжелым занавесям. Складки уходили вниз густой тенью, и у самого пола виднелась широкая полоса бахромы — густой, слегка растрепанной, очень похожей на ту, которой играл ветер под птичьим гнездом.       Это было странное чувство — почти невозможное.       Утром он стоял среди развалин, где ветер шевелил траву и обломки штукатурки, а теперь смотрел на фотографию, сделанную почти полтора века назад и вдруг понимал: перед ним — одна и та же вещь, только в двух разных временах.       Тогда бахрома свисала над полированным паркетом, освещенная люстрами.       Теперь несколько ее нитей держали были вплетены в гнездо под самой капителью.       И от этого прошлое вдруг переставало казаться совсем исчезнувшим — оно просто переходило из одной формы в другую, тихо и почти незаметно. И разрушение оказалось не концом, а лишь паузой, в которой прошлое тихо дожидалось того, кто сумеет его вообразить и создать что-то подобное в его честь.        Четырнадцатилетний Даниэль, конечно, не мог проникнуться этим так глубоко — ему было просто интересно. И почему-то очень хорошо и спокойно.       Потом он не раз убегал в это ощущение в трудные моменты. Когда умерла мама, он мысленно сидел на сухом, нагретом солнцем бревне, лежавшем поперек разбитых ступеней, и словно впитывал то далекое тепло — другого тогда в его жизни не было. Да и, пожалуй, не только тогда. Никогда больше. Калифорния осыпала его подарками, приучила жить в роскоши и защелкнула на запястье невидимый браслет — не электронный, а сплетенный из зависимости и контроля: он сидел так удобно, что казался украшением.       Нет, Даниэль ни о чем не жалел. Но там он никогда не понимал, что чувствует. Он любил Америку: да? нет? Он любил Марту: да? нет? Ему нравился тот образ жизни, который он вел: да? нет? Даниэль не мог бы подчеркнуть нужное.        А теперь сквозь привычный самоконтроль прорывались и сиюминутные эмоции, и глубокие, давно забытые чувства.       Вот и сейчас его отхватила трепетная печаль, светлая и горько-нежная, почти щемящая, как в седьмом классе, когда он влюбился в девочку из параллельного. А она его не замечала. Это было даже удивительно — Даниэля замечали все. А она — нет. Но дело было не в спортивном интересе. В чем-то другом. Он помнил то чувство, больше никогда не испытанное: сладкая безысходность, желание быть ближе, не зная как. Теперь оно возвращалось, но в иной форме — серьезной и требующей действий. Но на этот раз ему хотелось добиться не женщины — не человека — а того, что существовало прежде его самого. Вырвать из небытия тот прекрасный белый дворец, те аллеи, где ходили его предки, жить рядом с лесом, где старые деревья помнили их, и вдыхать напоенный хвоей и медоносами воздух, похожий на тот, которым дышали они.       Но прежде всего нужно было изгнать со своей земли чужака, выстроенного той, кто вторглась на земли Даниловых.       Он закрыл ноутбук.       Экран погас, и в комнате стало неожиданно тихо — только щелчок термостата и редкие звуки с улицы. Полоска света от фонаря пробивалась сквозь неплотно задвинутые шторы и дрожала на стене, напоминая силуэты мелких рыбок.       Даниэль нажал на пульт — тяжелый жаккардовый шелк разъехался в стороны.       Контуры домов уже поглотила тьма. Свет там, внизу, двигался неравномерно — будто в толщу воды кто-то уронил фонарь. Дома стали похожи на затонувшие корабли, окна — на тусклые иллюминаторы, а проплывающие блики от включенных фар напоминали медуз с фосфорическими щупальцами.       Город за стеклом вновь превратился в океан.       Даниэль вдруг отрешенно подумал: так, наверное, выглядел бы «Эдем», если бы его затопило — медленно, неотвратимо, и над ним сомкнулись бы воды в своем таинственном и равнодушном мерцании… Странная, дикая мысль, но она почему-то вовсе не пугала.       Даниэль забрался в кровать, прикрыл глаза.       За окном все еще бродили огни — блеклые, зыбкие, как отражения отражений.       Он вдруг почувствовал себя в подводной лодке.       И полушепотом пропел:       We all live in a yellow submarine       Yellow submarine, yellow submarine…

***

      Часы на тумбочке показывали 7:00, но внутри стоял калифорнийский вечер.       Разница — одиннадцать часов. Вчерашний ужин здесь был завтраком там, и Даниэль снова чувствовал за собой призрачный силуэт, растянутый между континентами — как тень пальмы на асфальте Беверли-Хиллз.       Он знал: лучший способ справиться с джетлагом — тренировка. Тело, приученное к ежедневным нагрузкам, требовало движения.       Он включил телефон на минимальную громкость, надел спортивный костюм и спустился в холл.       Дверь фитнес-центра оказалась заперта. На табличке значилось: «Сегодня открыто с 10:00».       Серьезно? Это — премиум-класс? В Лос-Анджелесе отели такого уровня предлагали круглосуточный сервис. Мелочь, но ощутимая — укол привычке к порядку и чувству привилегированности.       Он уже видел, как идет к администратору, требует объяснений и немедленного доступа, но взгляд зацепился за входную дверь, ведущую наружу. Пробежка на свежем воздухе вдруг показалась куда приятнее утреннего конфликта. Поговорить о фитнес-центре можно и потом.       В парке было почти безлюдно. В воздухе стоял сырой запах земли, прошлогодней травы и листьев, с которых не так давно сошел снег.       Графичные силуэты деревьев, будто рисунок тушью, проступали на фоне серых домов и бледного, уже по-весеннему высокого неба.       Свет понемногу набирал силу, размывая на небе холодные оттенки — стальной, дымчатый, бледно-серый. Даниэль поймал себя на том, что мысленно выстраивает музыкальную композицию: линия аллеи, пятна домов, вороны на ветках, движение ног, дыхание складывались в ритм, который можно было разметить шагами и станцевать.       Вдали маячили дворники в оранжевых жилетах — обсуждали что-то, глядя в телефоны, потом неторопливо потянулись прочь. Прибрались они так себе: Даниэль едва не наступил на растоптанный пластиковый стакан, а следом порыв ветра подбросил к ногам рекламный флаер.       Навстречу плелась сонная девушка с кокер-спаниелем. Казалось, она идет с закрытыми глазами, а пес тянет ее за собой. Когда они поравнялись, спаниель лениво тявкнул на бегуна, а хозяйка так и осталась в своей полудреме.       Из боковой аллеи донесся звонкий голос:       — Виктор Степанович, это я, Маша! Я сейчас иду к вам и параллельно иду к Олегу…       Даниэль даже сбился с темпа. Параллельно?       Вернувшись в отель, он принял быстрый душ и спустился в ресторан. После пробежки аппетит вернулся — впервые за много дней. Пил кофе, листал телефон. Пока что написал только Гоша — звал в Москву, будто для порядка: какие уж теперь поездки по гостям. Не тем голова занята. Даниэль ответил: «Лучше ты приезжай».       Чат с Севером пустовал. Лишь красовалось на аватаре зелено-фиолетовое сияние над заснеженными горами.       Даниэль открыл в телефоне Notes и набрал:       «Добрый день!»       Эти два слова уставились на него как упрек. Он долго смотрел на строку, потом вернулся к сообщению от Юрия Анатольевича: «…Только по делу. Напишите ему завтра утром. Сразу перечень вопросов. Он уже в курсе».       Проще сказать, чем сделать. Как составить этот перечень? Только сухие вопросы, без предисловия? Поймет ли Север их правильно без пояснений? Нужно ли представляться? Или это, напротив, совершенно лишнее?       Он не мог вспомнить, когда в последний раз писал настоящее письмо по-русски. За девять лет единственным человеком, с кем он переписывался вне обязательств, был друг детства Игорь Чекалов — Гоша. Два-три сообщения в год, не больше. И пара денежных переводов к Гошиной свадьбе и рождению дочки.       Все остальные письма Даниэль писал на английском — консультантам по наследству, юристам, трастовым менеджерам. Там требовалось четко излагать факты, запросы или требования, но и обязательной была формальная вежливость вроде «Hope you’re having a productive week, «We await your prompt feedback on this proposed course of action», «Please do not hesitate to reach out if any aspect requires further clarification.»       И теперь он чувствовал, что у него нет подходящих русских формулировок для полуофициального общения и, главное, он не знает, каким тоном надо разговаривать с человеком вроде Севера.       Он вернулся к своему «Добрый день!» и стер его. Потом набрал снова. И снова стер.Наконец, решил писать, как пишется, а потом исправлять.       «Добрый день!       Я хочу купить усадьбу «Эдем» (кадастр ХХХХХХХХХХ). Это для меня не просто сделка — я хочу вернуть право семейного наследия.       Лучше всего — если владелица согласится продать сама. Нужно понять это заранее, без моего участия. Мне не хотелось бы, чтобы она сразу заподозрила мой личный интерес: это может помешать дальнейшим шагам, если она сразу не пойдет на продажу.       План А — покупка. Проверьте, пожалуйста, чистоту объекта: нет ли арестов, залогов, споров, других сюрпризов. Какова реальная цена при быстрой продаже? (Я готов заплатить разумно, но не хочу переплатить втридорога). Как оформить покупку максимально просто и без юридических проволочек: напрямую, через агента, через юрлицо или новую фирму? Возможно, через нейтральное лицо. Как безопаснее?       Необходимы сведения о владелице: что она имеет, чем занимается, есть ли долги или кредиты, какое у нее текущее положение.       Кто рядом с ней: семья, партнеры, кто реально влияет на нее. Ее состояние здоровья.       План Б — если она твердо откажется. Изучить ее сферы деятельности там, где могут быть нарушения, которые позволят повлиять на принятие решения о продаже. Это должно быть что-то, что заставит ее передумать, — но я не хочу серьезной вражды и я готов платить, чтобы получить то, что мне нужно. Главное — результат.       Жду вашего мнения».       Даниэль перечитал и сам над собой посмеялся. Да, это было то, что он думал, но кому нужны его мотивы и размышления?       Он стал вычеркивать и сокращать. Через минуту письмо Северу выглядело так:        Добрый день.       Цель: хочу купить усадьбу «Эдем» (кадастр ХХХХХХХХХХ).       Лучше всего — если владелица согласится продать сама.        Нужно понять это заранее, без моего участия, чтобы потом не мешало другим шагам.       План А — покупка.       Проверьте, пожалуйста, чистоту объекта: нет ли арестов, залогов, споров, скрытых       рисков. Какова реальная цена при быстрой продаже? Как выбрать способ оформления: напрямую, через агента, юрлицо, новую фирму — как проще и безопаснее?       Владелица: ее собственность, бизнес, долги, кредиты, текущее положение.       Круг ее общения: семья, партнеры, кто реально влияет на нее.       Ее состояние здоровья.       План Б — если продать не захочет.       Найти конкретную информацию, которая заставит ее рассмотреть продажу участка.Любые уязвимые места — но без силового давления.       Это было уже лучше. Но все равно ощущалась какая-то неуверенность, эмоциональность и путаница. Он подумал и сократил еще:       «Добрый день.       Цель: купить усадьбу «Эдем» (кадастр ХХХХХХХХХХ). Требуется заранее и без моего участия выяснить, готова ли владелица рассматривать продажу.       План А — покупка:       — чистота объекта: аресты, залоги, споры, риски;       — реальная цена при быстрой продаже;       — оформление: максимально тихо — напрямую / агент / юрлицо / новая фирма.       Владелица:       — активы, бизнес, кредиты, текущее положение;       — окружение: семья, партнеры, влияющие лица;       — степень контактности и возможная конфликтность.       План Б — если откажет:       — найти то, что побудит ее согласиться продать усадьбу. Без силового давления».       Даниэль все равно не был уверен, что ясно сформулировал, но тянуть не стал — отправил.       Ответ пришел через десять минут: «Принято. По Б уточните цель: юридическое давление, репутационный урон, переговорная позиция?»       Даниэль уже знал по опыту, насколько расплывчаты бывают эти отточенные юридические формулировки.       И уточнил: «В чем разница?»       Вскоре получил ответ:       «Юридическое давление: запросы, проверки, жалобы. Архитектура, налоговая, Роспотребнадзор. Формально — законно, фактически — создает проблемы.       Репутационный урон: публикации, инфовбросы, обсуждения. Без прямой клеветы. Эффект — ослабление связей, усталость объекта.       Переговорная позиция: сбор данных без действий. Бизнес, связи, окружение, ситуационные влияния. Используется при подготовке сделки.       Решайте, какая цель в приоритете».       Даниэль задумался. Что выходило? Юридическое давление создавало правовые проблемы. Репутационный урон подрывал доброе имя. Переговорная позиция ослабляла противника перед переговорами. Так?       Он перечитал еще раз.       Строки выглядели безупречно деловыми — ни эмоции, ни оттенка оценки. Но в них сквозила хищная работа механизма, где одно действие закономерно рождает следующее.       Даниэль вновь почувствовал раздражение — к этой женщине, которую он еще не видел, да и видеть не хотел. Даже не раздражение — его охватила злость, мгновенная и внезапная, как судорога. Он не знал, откуда она взялась. Может, от самого имени с его холодным самодовольным благозвучием: Ели-за-ве-та Ка-ли-нов-ская. Будто она сразу взбиралась куда-то повыше, не считаясь ни с чем.       Даниэль выпрямил спину, вдохнул-выдохнул на счет, заставив себя успокоиться и сосредоточиться.       Нет. Провоцировать проверки, судебные иски он не хотел. Как ни неприятна ему была эта Калиновская, если бы она согласилась продать усадьбу, он с удовольствием забыл бы о ее существовании. Лезть в ее жизнь и бизнес ему было совершенно ни к чему.       Но если, как предполагал Юрий Анатольевич, продажа для нее не вариант, то путь «по-хорошему» закроется сам собой. Останется другой — неприятный, но реальный.       У Даниэля крепло чувство, что у него есть личные обязательства перед родовой усадьбой Даниловых — и если он откажется от них, покоя ему не будет.       Он, похоже, наконец смог назвать то, что чувствует к Эдему: чувство давнее, зародившееся еще в детстве, когда он впервые поднялся по ступеням под своды полуразрушенного дворца. Тогда это чувство было безымянным: смесь восторга, жалости и желания жить там. Теперь оно обретало имя, которое ближе всего подходило к слову «любовь» — как привязанность к месту, где он когда-то впервые почувствовал себя дома: не в городской квартире, где собственность была сложной и запутанной, отчего вздыхала мама, а у себя.       Но эта любовь спала долгие годы и лишь изредка напоминала о себе — будто подавала знак. Один раз — когда он рассказывал Марте о своих предках, перебирая старинные фотографии. Марта долго рассматривала снимки, сосредоточенно, как проверяла финансовые документы. Потом подняла взгляд и сказала резко, без колебаний: «What’s yours is yours. Don’t leave your own unattended».       Тогда он даже удивился, как она смогла сформулировать то, что он сам чувствовал — но не умел выразить так ясно и энергично, как она.       Даниэль набрал коротко: «Переговорная позиция. Главное — чтобы она сама захотела продать».       Отправил.       Пиликнул ответ: «Принято. Аванс на карту: ХХХХХХХХХХХХХХХХ. Сумма ХХХХХ. Скрин перевода».       Даниэль перевел деньги, отправил скрин: «Подтвердите получение».       Север прислал короткое: «Получено». И сразу следом: «Информацию присылать по мере сбора или блоком?»       Даниэль написал: «По мере сбора. В любое время». Спохватившись, добавил: «Могу дополнять запросы?»       Ответ Севера был краток, как выстрел: «Да».