Мавка

Вокруг темно. "А глаза открыты?" Открыты. Но ситуацию это не исправляет. Душа не помнила как здесь оказалась, что тут делает, кто она. Она попыталась пошевелить пальцем, чтобы понять чувствует ли она своё тело. Потом другим пальцем. Головой. Понятно стало одно - тела у неё как будто нет. Не было ни боли, ни облегчения. Не было «я» в том смысле, к которому можно привыкнуть. Не было пальцев, чтобы проверить пульс на шее. Не было шеи. Не было век, чтобы открыть или закрыть. Не было рта, чтобы выдохнуть это непонимание. Только мысль, висевшая в нигде, как единственная горящая нить, оборванная с двух концов. "Где я?". Тишина не ответила. Она была лишь звоном. Она давила на то, чего уже не было. И это было страшнее любого крика. Тьма не имела глубины. Тысячу раз можно было вообразить движение — поворот головы, взмах руки — и тысячу раз получить в ответ абсолютное ничто. Только сознание. "Я мыслю, значит я существую, так ведь?" Может. А может и нет. Кто ж знает. Сознание было почти паническое, слишком громким для этой пустоты. Оно пыталось нащупать границы: вот здесь, кажется, должна быть грудь, здесь — затылок. Но вместо этого была лишь догадка о том, чего нет. Он не помнил, как сюда попал. Не помнил, был ли у него вообще голос. Не помнил даже он ли это. А потом в этой абсолютной черноте родилось первое, что можно было назвать движением. Я есть. "Я мыслю. Я существую". Слова зажглись где-то внутри этой души, и на одно бесконечное мгновение тишина вокруг дрогнула. Или ему только показалось. Потому что когда ты — только душа, а вокруг только пустота, то единственное, что остается настоящим — это сам вопрос. И тишина, которая ждет ответа. А тишина ждала. И вдруг появилось предчувствие звука. Какая-то невесомая дрожь на той грани, где у нормального человека должно быть ухо. Сначала это был самый дальний колокол в мире, который молчит уже тысячу лет, но память о нём осталась в костях земли. Потом звук стал нитью, настолько невесомой, что почти невыносимой. Она росла, накручивалась сама на себя, превращалась в звон в голове. "В голове ли?" Но звон рос. Он уже не был нитью, он стал полотном, воздухом, самой темнотой, которая вдруг оказалась не пустой, а натянутой, как кожа на барабане. И тогда появился свет. Не тот свет, который видишь глазами, но тьма перестала быть чёрной. Она стала как будто серой. Нет. Густой синью, как небо за минуту до рассвета, если смотреть на него из-под воды. А потом в этой сини, на самом дне сознания, проступило пятно. «Там светлее, чем здесь». Она не могла повернуться к нему — нечем. Но свет сам потёк в его сторону. Медленно. Осторожно. Как будто боялся спугнуть. "Откуда?" — мысль была уже не одна. Их становилось больше, они путались, натыкались друг на друга. "Кто я? Где мои руки? Где моё тело?" Звон в ушах усилился и вдруг расслоился. Становился то выше, то ниже. В нём проступало что-то похожее на ритм, дыхание, чей-то очень далёкий шаг. Свет между тем обрёл цвет. Он был бледным, почти белым, с золотым ободком по краям и пульсировал в такт звону. И тогда душа поняла, впервые за это бесконечное «сейчас», она не одна, свет и звон не случайны, кто-то или что-то приближается. Вдруг появились голоса. Не слова, только интонация, слов было не различить. "Вы здесь?" И темнота, которая ещё минуту назад была вечностью, дала трещину. Что-то изменилось. Свет — тот самый, бледно-золотой, перестал быть просто пятном, он начал пульсировать шире, заливая собой тьму. И в этом разливе впервые проступило нечто, похожее на форму. Стали различимы пятна. Сначала они были похожи на что-то после слишком яркого света, когда закрываешь глаза: цветные круги, не имеющие ни края, ни смысла. Тёплые — охряные, зеленоватые, золотистые. А потом один из них замер, и в нём проступило что-то узнаваемое. Возможно, лист, возможно, ветка, чей-то ситуэт. Звон в ушах тем временем распался. Он больше не был сплошной болью, приобрёл многоголосность. Где-то там, вдали, как будто бы пели птицы. Вдруг захотело заплакать. Откуда-то из небытия пришло знание: это звук хороший, это звук утра. Появился странный шелест. Это листва, ветер, жизнь. Щёточки по барабану на пиано. Пятна начали складываться в картинку, как сквозь мутную воду или очень густые ресницы. Но это уже было похоже на мир. Деревьевья, золотистые провалы между ними, небо — бледное, молочное, совсем не похожее на ту чёрную бездну, что была только что. "Я вижу", - подумала душа. И это была уже осознанная мысль. Там, где полагалось быть черепу, появилось лёгкое давление, а за ним и холод. И этот холод был самым приятным чувством на свете, он означал жизнь. Он был самым первым тактильным отклик за всё время. Он пришёл оттуда, где когда-то были ступни. Что-то коснулось чего-то влажного, рыхлого, прохладного. "Земля?" Она почувствовала землю той частью себя, которая прямо сейчас, медленно, как распускающийся цветок, начинала обретать границы. Сначала появилась одна ступня. Маленькая, тонкая, с длинными пальцами. Потом — вторая. Потом — лодыжки, икры, колени. "Я стою", — поняла она с удивлением, хотя тело ещё не закончило собираться. Стали ощущаться руки, она пошевелила пальцами и услышала, как что-то сухо щёлкнуло. То ли ветка под ногой, то ли сустав. Тело уже было. Но не то, которое она помнила, другое — прозрачное. Кожа — бледная, с синеватым отливом, как вода в сумерках. Волосы — длинные, влажные, они тяжело легли на плечи, которых секунду назад не существовало. Она опустила взгляд — теперь у неё был взгляд, были веки, были ресницы — и увидела свои ноги. Босые, в тёмной, пахнущей прелью земле. На одной из щиколоток тонкая, почти невидимая нить. Будто кто-то разорвал браслет, но след остался. "Алёна", — шепнул тот же голос, ЕЁ голос. Это была память, пробившаяся сквозь звон и тьму. Алёна подняла голову, ветви над ней сплетались в живой шатёр, и сквозь них пробивались робкие лучи. Самые настоящие, утренние, с пыльцой света. И тогда она, впервые за бесконечность, вдохнула. Лёгкие наполнились сыростью, перегноем, мятой и чем-то сладким, как мёд, разлитый по коре. Она не знала где находится, не знала кто она теперь, но знала одно: тело слушается. Сердце бьётся. Она — есть. И вокруг не пустота. Вокруг всё цветёт и благоухает, пахнет, светится, летает. Она стояла на мягкой земле, чувствуя, как влага просачивается между пальцами ног. Вокруг пели птицы, и этот звук уже не был тревожным звоном — он стал понятным. Где-то рядом журчало. Алёна повернула голову — новая, непривычная тяжесть волос скользнула по спине. Она стояла посреди болота, поросшего мягким мхом. Вода в нём ходила мелкой рябью, но Алёна уже опустилась на колени и увидела отдельную лужицу. Бледная, с размытыми границами — вода не сразу унялась. Из глубины лужи на неё глянуло миловижное лицо, но оно было чужим. Большие глаза — цвета молодого мёда или янтаря, ещё не успевшего потемнеть. Губы — бледно-розовые, чуть приоткрытые. Тонкие скулы, острый подбородок. И волосы — длинные, тёмные, почти чёрные, они падали вперёд, касались воды, и от этого казалось, что у отражения нет конца. Она чуть повернулась, чтобы посмотреть на себя под другим углом. И замерла. Вода — предательница — отражала не только лицо. Она показывала спину. Туда, куда Алёна не могла заглянуть сама, но лужа видела всё. И там, за плечом, где полагалась быть нежной девичьей коже, зияла гниль. Виднелись органы, кости. Жуткое зрелище. Кожа на спине была тёмно-серой, почти чёрной у лопаток. Мертвенной. Клочьями. А в одном месте, чуть ниже шеи, вода отражала влажную, поблёскивающую глубину. Ребра? Внутренности? Они виднелись сквозь распавшуюся плоть, как прошлогодние ягоды сквозь подгнившую оболочку. Алёна резко выпрямилась. Отражение в луже дрогнуло, распалось, смешалось с рябью. Она не могла дышать — но лёгкие работали, втягивали влажный лесной воздух. Память до сих пор была пуста, как выскобленная комната, но из темноты полезли ощущения. Страх. Липкий, всепроникающий, детский. Ей двенадцать. Она впервые поняла, что живот растёт. Что-то внутри — живое. Что оно будет кричать, и тогда все узнают. Мать, соседи, батюшка. Все узнают, что Алёна — блудница. А кто отец? Она сама не помнила. Тот парень из соседней деревни, который улыбнулся, позвал за амбары, а потом сделал больно и ушёл. Или не он? Лица не было. Были только страх и стыд. Такие огромные, что они вытеснил всё остальное. Во время родов она не помнила боли — память стёрла самое страшное. Помнила только мокрую простыню, запах крови и железный вкус во рту. И маленькое, скользкое, живое существо, которое открыло рот, чтобы закричать, но она не дала ему это сделать. Подушка. Руки. Тишина. И потом — долгое, бесконечное ничто. Она похоронила его под старой яблоней. Никто не узнал. Живот ушёл, тело снова стало тонким, как прутик. Она выжила. И никто никогда не спросил, куда делся тот живот. Но ребёнок — дух младенца — не ушёл. Алёна поняла это сейчас, стоя на коленях в лесу. Поняла, потому что память продолжала разматываться, как грязная нитка. Каждую ночь ей снился ожин и тот же сон: «Ты меня убила, мама. Теперь я убью тебя». Она не могла спать, боялась ночи. Ей исполнилось 14, и родители выдали её замуж, и однажды, он повалил её на пол, и в его руках оказался нож. Не кухонный — охотничий, длинный. Он не кричал, не ругался. Он резал её молча, глядя детскими глазами из взрослого лица. "Из-за ревности", — скажут потом в деревне. Муж зарезал молодую жену. Такая история, обычное дело. Кто ж знал, что дух убитого младенца вселился в него и ждал три года, чтобы отомстить. Алёна открыла глаза — она не заметила, когда закрыла их. Лужа перед ней снова успокоилась. И в ней снова было отражение: красивое лицо, чистые глаза, и за спиной — гниющая, открытая рана, в которой виднелись кости. Она подняла руку — свою новую, почти прозрачную руку — и коснулась щеки. Кожа была прохладной и гладкой, как лепесток. "Я мёртвая", — подумала Алёна. И улыбнулась. Впервые за всё время. Потому что мёртвая — значит, её больше нельзя убить. Ни духу, ни мужу, никому. Птицы пели, лес шумел. А она, мавка, сидела на корточках перед лужей и училась быть никем. Она сидела до тех пор, пока ноги не затекли. Но тело — новое, непривычное — не жаловалось. Оно просто было, как вода в луже: есть и есть. А потом Алёна медленно поднялась, стряхнула с коленей приставшие травинки и подошла к краю болота. Она не знала, как здесь оказалась. Не помнила, как шла. Просто лес вдруг расступился, и вместо твёрдой земли под ногами появилась зыбкая, пружинящая поверхность. Мох. Кочки. А между ними чёрная, гладкая, как старое зеркало, вода. Она опустилась на край кочки, свесила ноги. Пальцы босых ступней почти касались болотной глади, но не касались — воздух между ними был влажным и прохладным. Алёна выдохнула. Вместе с выдохом из неё вышли все мысли, что терзали минуту назад. Убийство. Смерть. Ребёнок под яблоней. Муж с детскими глазами. Всё это осталось там, за спиной, за той тонкой гранью, которую она только что переступила. Остался только лес. Сосны стояли чёрными свечами, их кроны уходили так высоко, что где-то там, наверху, они встречались с низким серым небом. Берёзы, почти светящиеся в сумерках, дрожали каждым листом, хотя ветра не было. Казалось, они дрожат оттого, что Алёна на них смотрит. А между деревьями — толстый мох. Ярко-зелёный, местами рыжий, как старая медь. Он покрывал всё: кочки, упавшие стволы, камни, которые никогда не видели солнца. От него пахло сыростью и чем-то очень сладким, приторным — может, болотными ягодами, которые уже перезрели и начали бродить прямо на ветках. Алёна протянула руку. Её пальцы — длинные, тонкие, с почти прозрачными ногтями — медленно опустились вниз. К болотной воде. Она не боялась. Она поняла — вода — её дом. Её правда. Её зеркало. Кончики пальцев коснулись поверхности. Холодно. Не ледяная, нет — просто глубокая, тяжёлая прохлада, какая бывает у колодцев и у озёр, где никогда не купаются живые. Вода дрогнула, пошла кругами. В кругах отразились сосны — перевёрнутые, ещё более древние, чем наяву. Она пошевелила пальцами. Чуть-чуть. Просто чтобы почувствовать, как вода обтекает их, как она податлива и в то же время плотна. Как будто держишь в ладони что-то живое, что не хочет отпускать. Где-то на середине болота громко булькнуло. Лягушка? Рыба? Или просто пузырь болотного газа поднялся из глубины, где спят вековые стволы и кости утонувших зверей? Алёна не обернулась на звук. Она смотрела на воду, на свои пальцы, на то, как от них расходятся круги, и думала, что эти круги расходятся навсегда. Никогда не сомкнутся обратно. Как её жизнь. Но в этом не было боли. Была тихая, глубокая красота. Мохнатые лапы елей, свешивающиеся к самой воде. Белые кувшинки, закрытые, уже к ночи — похожие на маленькие кулачки. Ирисы у края — тёмно-фиолетовые, с каплями на лепестках. Алёна наклонилась ниже, убрала волосы за ухо, чтобы они не мешали. Вода была так близко, что она видела в ней не только деревья и небо, но и собственное отражение — расплывчатое, колеблющееся, как будто не она смотрела в болото, а болото смотрело на неё. Она улыбнулась. Не грустно, не весело — просто. Как улыбаются, когда никто не видит. Когда есть только ты и этот древний, равнодушный мир, который принял тебя такой, какая ты есть. С красивым лицом и гниющей спиной. С памятью об убийстве и с пустотой внутри. Птицы замолкли. Остался только лёгкий шелест листвы, какое-то особенное, болотное молчание, полное звуков: звон комара, вздох осоки, едва уловимый треск нарастающего льда — хотя никакого льда не было. Просто вода дышала. Алёна вынула пальцы из болота. На них повисли прозрачные нити — тина или просто вода, густая от времени. Она стряхнула их, и капли упали обратно в чёрную гладь, каждая оставив свой маленький круг. Она мягко опустилась спиной на мох, не боясь повредить гнилую плоть. Мох был мягким, как шерсть старого зверя. Он пах лесом, дождём и чем-то неуловимо сладким — может быть, той самой смертью, которая уже не пугала. Алёна прикрыла веки. Она всё ещё видела свет — бледный, рассеянный, как сквозь молоко. Лес шумел. Где-то далеко, на краю болота, крикнула птица — один раз, как вопрос. Ответа не было. И не нужно было. Она просто лежала, касаясь спиной земли, чувствуя, как под гниющими рёбрами шевелится что-то живое. Может, черви. Может, корни. Может, сама эта земля начинала принимать её обратно, ещё при жизни. Но Алёна не думала об этом. Она отпустила все мысли, как когда-то, двенадцатилетняя, отпустила маленькое скользкое тело под яблоню. И почувствовала странное, почти забытое облегчение. Быть никем. Быть ничем. Быть просто частью этого леса, этого болота, этой воды, что холодит пальцы и не задаёт вопросов. Она открыла глаза. Над ней — высоко-высоко — в разрыве сосновых крон показалась первая звезда. Ещё робкая, ещё бледная, но уже настоящая. Алёна смотрела на неё и не думала ни о чём. И это было самое лучшее чувство за всю её короткую, и теперь уже бесконечную, жизнь. Она лежала на мху, смотрела на первую звезду и чувствовала, как время останавливается, как вода в болоте, когда нет ни ветра, ни ряби. Можно лежать так вечно. Можно стать корягой, кочкой, ещё одной тенью между сосен. Но время не остановилось. Сначала Алёна почувствовала чем-то глубже, тем, что осталось от души, когда тело уже собрали заново. Кто-то был рядом. Не за спиной — везде. Как будто сама тишина леса сгустилась в одну точку. А потом на плечо легла ладонь. Лёгкая. Холодная. Но не ледяная — как болотная вода в самый тёплый день: принимающая, не пугающая. Алёна не вздрогнула. Не потому, что не испугалась, а потому, что тело вдруг перестало слушаться. Не от страха — от присутствия. Кто-то стоял над ней, и этот кто-то был старше леса, старше мха, старше воды. Настолько старый, что возраст потерял смысл. Она медленно повернула голову. Кикимора. Алёна не знала этого слова — оно пришло позже, из памяти, которой ещё не было. Но сейчас она просто увидела существо, которое могло бы быть женщиной, если бы смотрело на него с расстояния. Близко же — сплошная неправильность. Лицо бледное, с синевой, как у утопленницы. Глаза — огромные, без белков, тёмно-зелёные, как глубина болота. Волосы — длинные, серые, спутанные, в них застряли перья, сухие травинки, маленькие белые косточки. Одежды почти нет — одни лохмотья, которые больше похожи на водоросли, чем на ткань. Босая. Пальцы ног длинные, цепкие, с грязными ногтями. И рука на плече Алёны. Тонкая, костлявая, с выступающими венами. Но лежит мягко — так мать кладёт руку на плечо спящему ребёнку, чтобы не разбудить. Кикимора не сказала ни слова. Она просто смотрела. Алёна хотела отвести взгляд, но не смогла. Не потому, что её держали. Просто эти зелёные глаза были как болото: чем дольше смотришь, тем глубже уходишь. Там, внутри них, не было угрозы. Не было жалости. Было что-то древнее, как само время: спокойное наблюдение существа, которое видело смертей больше, чем Алёна — рассветов. Неизвестно сколько они так смотрели. Может, минуту. Может, час. Может, целую жизнь, которую Алёна не прожила. Кикимора убрала руку с плеча и протянула её вперёд. Ладонь раскрылась, на ней лежали три предмета. Первый — волос. Тонкий, русый, почти белый. Он был неживой — это чувствовалось сразу. Не живой волос, который растёт, а тот, что сняли с того, что когда-то дышало. От него пахло формалином, землёй и чем-то сладковато-тоскливым, как от старых похоронных венков. Второй — коготь. Маленький, изогнутый, полупрозрачный у основания и тёмный, почти чёрный на кончике. Кошачий. Старый. С одного края слегка сколот, будто кот точил его о кору в последний раз перед тем, как уйти. Третий — камень. Обычный с виду: серый, шершавый, чуть сплюснутый, с одной стороны — скол, с другой — гладкий, как будто его облизала вода тысячу лет. Ничего особенного. Но Алёна, едва взглянув на него, почувствовала тяжесть. Не физическую — времени. Кикимора не предлагала выбирать. Просто протянула все три, и Алёна поняла: надо брать. Не спросив зачем, не зная, что будет. Просто — рука сама потянулась. Она коснулась волоса первым, и мир взорвался. Память хлынула волной. Она снова стала собой. Не той мавкой, что сидела на болоте, а Алёной. Алёной, которая родилась в деревне у реки. Алёной, у которой были веснушки на носу и кривые зубы, пока не выросли новые. Алёной, которая боялась темноты до двенадцати лет. Которая любила печь яблоки в золе. Которая плакала, когда умер кот — не этот, не тот, чей коготь лежал на ладони, а другой, полосатый, ещё в детстве. Которая в двенадцать пошла за амбары с парнем, что улыбался, и после этого перестала улыбаться сама. Вся жизнь — короткая, как обрывок нити — встала перед глазами не по порядку, а вся сразу, как книга, раскрытая на всех страницах. Стыд, страх, ребёнок под яблоней, маленькое тело в тряпках, земля, которую копала ночью, пока мать спала. И потом — три года молчания. Три года, когда она притворялась, что ничего не было. А потом — мужчина с тяжёлыми руками и детскими глазами. Нож. Холод, который не был холодом — он был концом. Алёна выдохнула — она не заметила, что задержала дыхание. Волос всё ещё лежал на её пальцах, но теперь она знала: этот волос сняли с её трупа. С того, что осталось лежать на полу, залитое кровью, пока кто-то не пришёл и не убрал. Или не убрал. Может, он там до сих пор. Она не заплакала. Мавки не плачут. Или плачут, но не так, как люди. Просто внутри что-то щёлкнуло, встало на место. Она — Алёна. Мёртвая Алёна, которая помнит всё. Второй предмет — коготь. Она коснулась его, не раздумывая. И сразу же — прыжок. Она оказалась там, где не была никогда, но узнала сразу. Тёплый, пахнущий мятой и пылью чердак. На соломе, свернувшись калачиком, лежал большой рыжий кот. Старый. С порванным ухом и мутным одним глазом. Он спал и вздрагивал во сне — лапой, как будто кого-то ловил. "Васька", — вспомнила Алёна. "Он умер два года назад. Я закопала его под крыльцом". Но сейчас он был живой. Не там, под крыльцом — в другом месте. Где-то далеко, но она чувствовала его. Не сердцем — тем, что осталось от души. Тёплая, урчащая нить тянулась от её груди в ту сторону, где за лесом, за болотом, за тремя реками стояла старая изба, и в подполе, под половицами, спал рыжий кот. Не живой и не мёртвый. Где-то посередине. Ждал. "Я найду тебя", — пообещала Алёна мысленно. И кот во сне дёрнул ухом — услышал. Третий предмет — камень. Самый тяжёлый. Она коснулась его пальцами, и гладкая сторона прильнула к коже, как живая. Видение. Тёмный вечер. Её дом — старый, с покосившимся крыльцом. Она стоит у окна, смотрит на дорогу. Ей двенадцать. Она уже знает, что живот растёт, но ещё не знает, что делать. За окном сумерки, и вдруг из леса выходит человек. Молодой, весёлый, тот самый — который улыбался тогда, за амбарами. Он идёт к дому. В руке цветы. Полевые, простые. Он улыбается. Алёна хочет отшатнуться, но не может — видение держит её. И в этот момент — со стороны леса, откуда-то из-за сосен — прилетает камень. Тот самый. Серый, шершавый, с гладким боком. Он ударяет в стену дома — прямо рядом с окном, где стоит Алёна. Она вздрагивает, оборачивается. Но камня уже не видит — он упал в крапиву. Зато видит кикимору. Та стоит на краю леса — худая, страшная, с распущенными серыми волосами. И смотрит прямо на Алёну. Не угрожающе. С тревогой. Она бросила камень не чтобы попасть — чтобы предупредить. Чтобы Алёна обернулась, увидела её, поняла: не впускай этого человека. Беги. Прячься. Не дай ему войти. Но Алёна тогда не поняла. Она испугалась лесной нечисти иотшатнулась от окна. А человек уже стучал в дверь. И она открыла. Видение оборвалось. Алёна стояла на коленях у болота, сжимая в руке камень. Кикимора — та самая, из видения, только старше и тише — смотрела на неё теми же зелёными глазами. В них теперь Алёна прочитала не только древность. Она прочитала вину. Кикимора не кивнула. Не улыбнулась. Просто медленно, очень медленно, убрала руку с камня — Алёна теперь держала его сама. И так же медленно отступила на шаг. Потом ещё. Потом растворилась в сумерках между соснами, как будто её и не было. Остались только три предмета на ладони Алёны. Волос, коготь, камень. И тишина. Алёна сжала их в кулаке. Кожа была холодной, но внутри, там, где гнили рёбра, вдруг стало тепло. Впервые за очень долгое время. Она знала теперь, кто она. Знала, где искать кота. И знала, что кикимора — не враг. Лес шумел. Болото дышало. А Алёна поднялась на ноги и пошла туда, куда указала ей невидимая нить. К рыжему коту. К ответам. К той жизни, которая продолжалась даже после смерти.