Мавка

Алёна брела по болоту, ноги вязли, но ей было не до этого. Вокруг щебетали на разный лад многочисленные птицы, ветер играл с листвой деревьев и волосами Алёны. Каждый шаг давался тяжело. Ноги уходили в чёрную жижу по щиколотку, по колено, иногда — по самое бедро. Мох смыкался над ступнями, как только она их вытаскивала, будто не хотел отпускать. Хлюпало, чавкало, где-то глубоко вздыхала земля. Она сжимала в кулаке три предмета — волос, коготь, камень — и не разжимала пальцев даже когда спотыкалась. Они были тёплыми, как будто всё ещё хранили тепло кикиморы. Или её память. Мысли не слушались. Они прыгали, как блохи: то смерть — нож, пол, кровь, детские глаза в чужом лице; то волос — её собственный, снятый с трупа, кто-то взял его, сохранил, зачем? то кот — рыжий, спящий в подполе, живой и неживой одновременно; то камень — и кикимора, бросающая его в стену, пытающаяся спасти двенадцатилетнюю дуру, которая испугалась не человека, а лешего. "Если бы я тогда поняла", — думала Алёна, проваливаясь в очередную трясину и с трудом вытягивая ногу. "Если бы я не отшатнулась, а выбежала к ней, в лес. Если бы спросила: что ты хочешь мне сказать? Если бы не открыла дверь тому парню..." Она не договорила мысль. Не потому, что боялась, а потому, что не было смысла. Прошлое не исправить. Даже мёртвой. Перед ней вдруг перестали расти сосны. Образовалась прогалина — круглая, ровная, будто кто-то выжег землю и запретил деревьям возвращаться. А в центре этой прогалины стояла... Печь. Настоящая, деревенская, русская печь. Только разваленная. Время и дожди сделали своё дело: кирпичи осыпались, кладка покосилась, устье провалилось наполовину, а сверху всё заросло мхом — ярко-зелёным, пушистым, как шуба. Из трубы торчали молодые берёзки. В поддувале поселился папоротник. Алёна замерла. Печь посреди леса, посреди болота? Это было так неправильно, что не могло быть случайным. Она подошла ближе. Пальцами свободной руки провела по холодному, шершавому кирпичу. Мох легко отставал, под ним оказались буквы. Кто-то выцарапал когда-то: «ХЛЕБ ДА СОЛЬ». И крест. И ещё что-то, неразборчивое, стёртое. — Эй! — раздалось откуда-то снизу. — Эй, ты! Живая? Не живая? ПолужИииивая? Голос был тонким, дребезжащим, как надтреснутый колокольчик. Он летел из устья печи — из чёрного провала, где когда-то горели дрова. Алёна отступила на шаг. Из провала высунулась голова. Нет, не голова. Нечто, похожее на голову. Оно было из сажи и копоти, с глазами-углями, с растрескавшимися губами, из которых сыпалась зола. На макушке венок из сухих колосьев. Шеи не было: голова переходила сразу в туловище, а туловище — в печную кладку, будто существо было частью печи, срослось с ней за долгие годы. — А вот и я! — существо затараторило, не давая Алёне опомниться. — А вот и мы! А ты кто? Вижу, вижу, мавка! Пахнет от тебя мавкой — мокрым мхом и смертью! А я Печник! Нет, не Печник, печнище? Печние! Дух печной! Я — печь! Старая печь, разваленная печь, никому не нужная печь! А раньше! Раньше-то я кормила семью! Каши варила! Хлебы пекла! Пироги с грибами, пироги с рыбой, пироги с чем скажешь! А теперь — мох, мох, один мох! А ты чего в болото прёшь? Ноги по самые уши в грязи? Я бы на твоём месте испекла колобка! Колобок по болоту не покатится, завязнет, но хотя бы вкусно! Ты голодная? Мавки не едят, я помню, а всё равно спрошу! Может, хочешь сказку? Я знаю одну сказку, нет, сто сказок, тысячу, я их в себе варила, в себе пекла, в себе хранила, пока люди спали, а я топилась, я трещала, я дышала жаром! Существо вылезло из печи наполовину. Оказалось, что у него есть руки — тонкие, чёрные, сажистые, с длинными пальцами, похожими на угольки. Оно размахивало ими, когда говорило, и с пальцев сыпалась чёрная пыль. — Ты зачем пришла? — продолжало Печние, не замечая, что Алёна не отвечает. — За ответом? За теплом? У меня тепла больше нет, я разваленная, понимаешь? РАЗ-ВА-ЛЕН-НА-Я! Кирпичи осыпаются, труба рухнула, поддувало заросло папоротником! Этот папоротник меня щекочет, ты представляешь? Щекочет изнутри! А я не могу чихнуть, потому что у меня носа нет! Смотри — нет носа! Оно ткнуло пальцем туда, где у нормального существа должен быть нос. Там была просто гладкая, закопчённая поверхность. — Зачем ты пришла? — спросило Печние в пятый раз, но тут же перебило само себя. — А, знаю! Знаю! У тебя в руке! Волос, коготь и камень! Это кикимора дала, да? Я знаю кикимору! Она старая, старше меня! Мы с ней как-то разговаривали... это было... не помню когда. Давно. Печи не помнят времени, мы помним только жар и холод, а время — не жар и не холод, оно — ничто! Ты хочешь узнать, что с ними делать? Я скажу! Только пообещай, что не будешь меня разбирать на кирпичи! Обещаешь? Обещаешь? Я серьёзно, тут был один леший, хотел меня на гнёзда разобрать... На гнёзда, представляешь? А я — печь! Я не гнездо! Я печь! Алёна наконец открыла рот, но Печние снова её перебило. — Не молчи! Я не люблю, когда молчат! Тишина — это когда печь не топится, а я не топлюсь уже сто лет! Сто лет! Может, двести! Я сбилась со счёта! Кирпичи — они не умеют считать, это я умею, а они нет, а я — это кирпичи, получается, и я тоже не умею? Ох, запуталась... А давай я тебе спою? Нет, не буду, у меня голоса нет, у меня есть только треск. Хочешь, потрещу? Как дрова в топке! Тррррр! Тррррр! Оно издало звук, похожий на треск ломающейся ветки, и довольно закивало. Алёна стояла, сжимая три предмета, и впервые за весь день — за всю свою смерть — почувствовала не боль, не ужас, не тоску. Она почувствовала лёгкое, почти забытое, человеческое желание улыбнуться. Печник заметило это. — Ты улыбаешься! — заорало оно. — Улыбается! Мавка улыбается! Я её рассмешило! Я! Печь! Печь умеет шутить! А ты говоришь — печь, печь... Кто говорит? Никто не говорит, я сам с собой говорю, это я всегда, всё время, каждую минуту, потому что если я замолчу, то я умру по-настоящему, а я не хочу, не хочу, не хочу! Даже разваленная, даже с папоротником в поддувале, я хочу жить! Ты понимаешь? Ты, мавка, понимаешь, да? И тут впервые Алёна увидела в чёрных углях-глазах печного духа не безумие. Тоску. Такую же, как у неё самой. Она медленно разжала кулак, показала три предмета на ладони, и тихо спросила — так тихо, что Печние пришлось замолчать, чтобы расслышать: — Ты знаешь, что мне с ними делать? Печник замолчал. Угли-глаза потускнели, съёжились. Он смотрел на три предмета на её ладони — волос, коготь, камень — и вдруг дёрнулся, как от удара. — А? Что? Какие советы? — затараторил он снова, но уже быстрее, выше, почти истерично. — Я не знаю никаких советов! Я печь! Я кирпичи! Моя задача — греть, печь, варить, а не советы давать! Ты к бабе Яге иди! Или к лешему! Или к водяному! А я — печь, я старая, я разваленная, у меня в голове зола и пауки! Пауки, представляешь? Серые, мохнатые, они плетут паутину прямо в моих ушах, а ушей у меня нет, но пауки всё равно плетут! Ох, сейчас расскажу, как один паук... — Не надо, — тихо сказала Алёна. Она убрала предметы обратно в кулак, развернулась и пошла прочь. Ноги снова увязли в болоте — по щиколотку, по колено. Она не оглядывалась. Печник замолк на секунду. Потом закричал в спину: — Ты куда? Ты зачем пришла, если уходишь? Я не закончил! Я не договорил! У меня есть ещё тысяча слов, нет, две тысячи! Я не сказал про пироги! Пироги с калиной! Пироги с брусникой! Алёна шла дальше. Мох чавкал. Где-то слева булькнула лягушка. — Стой! — голос печника вдруг стал другим. Тонким, но не трескучим — жалобным, почти детским. — Стой, мавка. Ну пожалуйста. Ну не уходи. Я один. Я тут один сто лет. Или двести. Я забыл, сколько. Ты первая, кто меня слышит. Первая, кто не убежал с криком. Ты смотрела на меня. Ты даже улыбнулась. Ну стой. Алёна остановилась. Не потому, что её тронули слова — хотя и поэтому тоже. А потому, что в голосе печника исчезло всё это безумное тараторенье. Осталась просто тихая, старая тоска. Она обернулась. Печние сидел на разваленном устье, обхватив себя сажистыми руками, и смотрел на неё углями-глазами. Из поддувала торчал папоротник, и ветер шевелил его, отчего печь казалась живой — ещё более живой, чем её дух. — Ладно, — сказало Печние тихо. — Ладно. Дам я тебе советы. Три совета. Только ты обещай, что потом не рассердишься. И не уйдёшь сразу. Посиди со мной ещё немного. Ну хоть немножко. Пока я не догорю. А я догораю, ты видишь? Каждый день по кирпичику. Скоро совсем рассыплюсь. Алёна вернулась. Села на мох напротив печи, поджала босые ноги. Волос, коготь и камень положила перед собой на сухую кочку. — Говори, — сказала она. Печние откашлялось — из него вылетело облачко сажи — и подняло один чёрный палец. — Совет первый. Волос. Он — твой, живой, снятый с трупа. Зачем он тебе? Думаешь, чтобы вспомнить себя? А вот и нет! Ты и так уже всё вспомнила, когда коснулась. Значит, не для того. А для чего? — Печние наклонилось, заговорило шёпотом, но шёпот был таким же громким, как обычно. — Ты должна сплести из этого волоса верёвочку, привязать к камню и утопить в болоте. На самом глубоком месте. И тогда тот, кто убил тебя, умрёт. Мгновенно. Сердце остановится. Потому что волос — это связь. Поняла? Утопишь — и свободна. Ни мужа, ни духа младенца. Всё. Алёна молчала. Слишком просто. Слишком жестоко. И не её это было — мстить через смерть. — А если не утоплю? — спросила она. — Тогда он сам найдёт тебя, — серьёзно сказал печник. — Дух в мужнином теле не успокоится, пока не убьёт тебя во второй раз. А мавку убить можно. Знаешь как? Огнём. Он придёт с факелом. Алёна кивнула, но мысленно отложила совет в сторону. — Совет второй, — печник подняло второй палец. — Коготь. Кота твоего, который умер два года назад, но не совсем умер. Ты хочешь его найти, да? Найти и что? Забрать с собой? А вот и неправильно! Коготь нужно сжечь. Прямо здесь, в моей утробе. Я ещё могу гореть, если меня растопить заново. Сожжёшь коготь — кот умрёт по-настоящему. И тогда его душа перейдёт к тебе. Станет твоим вторым телом. Ты сможешь становиться кошкой. Серой, лохматой, с одним глазом. Удобно для мавки: кошки везде пролезут, никто не заметит. Хочешь? Сжигай! Алёна нахмурилась. Стать кошкой? Это было... странно. Но не невозможно. Коготь — чтобы убить кота окончательно? Зачем кикимора дала бы ей такую жестокую силу? — Ты уверен? — спросила она. — Абсолютно! — печник аж подпрыгнул на своём устье. — Я печь, я знаю, как обращаться с огнём. Всё, что сгорает, превращается в другое. Золу — в удобрение, дым — в небо, кота — в кошку-мавку. Всё правильно! Алёна промолчала. — И третий совет, — печник поднял последний палец, и голос его вдруг стал спокойным, почти мудрым, как у древнего старика. — Камень. Тот самый, которым кикимора стучала в твою стену. Ты думаешь, это просто камень? А вот и нет. Это память. Не твоя — её. Кикимора не просто бросила его. Она вложила в него часть себя. Свою вину, что не спасла тебя. Свою надежду, что ты выживешь. Свой страх, что ты повторишь её судьбу. Печник замолчал. Ветки берёз, растущих из его трубы, зашелестели. — Так что же с ним делать? — спросила Алёна. Печние вздохнуло — из него вылетела ещё одна туча сажи. — Положи его на язык. И держи, пока не растает. Он сладкий, как леденец. А когда растает — ты увидишь всё, что видела кикимора. Её жизнь. Её смерть. Её превращение в болотную хозяйку. И поймёшь, зачем она дала тебе эти три предмета на самом деле. Алёна нахмурилась сильнее. — Положить камень на язык? Он же камень. Твёрдый. Он не растает. Печние пожала плечами — сажистыми, угловатыми. — Ну я же сказал: совет выглядит как чушь. Можешь не слушать. Это же твоя жизнь. Вернее, смерть. Делай что хочешь. Но первые два совета — они надёжные, проверенные. А третий — так, блажь. Он отвернулся и принялся ковырять папоротник в поддувале, делая вид, что разговор окончен. Алёна смотрела на три предмета. Волос, коготь, камень. Два совета — месть и превращение. Один — положить камень на язык и ждать. Она подняла камень. Серый, шершавый, с гладким боком. Тяжёлый. Холодный. И вдруг вспомнила: кикимора, когда протягивала предметы, дольше всего смотрела именно на камень. Не на волос. Не на коготь. На камень. Глаза её — зелёные, болотные — тогда блеснули. Словно она давала не просто вещь, а ключ. Алёна поднесла камень к лицу. Понюхала. Пахло тиной, дождём и чем-то далёким, как детство. — Делай что хочешь, — буркнуло оно. — Я всего лишь печь. Что я понимаю. Алёна открыла рот. Медленно, осторожно положила камень на язык. Тот был холодным, шершавым, как и полагается камню. Она закрыла рот, прижала язык к нёбу, держа камень. Ничего не происходило. Печник покосился одним угольком, но промолчал. Алёна сидела, чувствуя тяжесть камня во рту. Прошла минута. Другая. Она уже хотела выплюнуть, и вдруг почувствовала. Сладость. Лёгкую, едва уловимую, как сок подорожника. Камень не таял, но становился меньше. И теплее. А потом мир перед глазами расплылся, и она провалилась в чужую память, в жизнь кикиморы, такую же горькую, как её собственная. Она не сразу поняла, что видит. Первый миг — просто рябь, как на болотной воде, когда вглядываешься слишком пристально. А потом рябь сложилась в картинку, и Алёна перестала чувствовать своё тело. Не стало ни ног, ни рук, ни мха под спиной. Остались только глаза — чужие глаза, которые смотрели на мир изнутри чужой головы. Мать. Она узнала её не лицом — лица она почти не помнила. Мать умерла, когда Алёне было семь. Или восемь? Память стёрла детали, оставив только ощущение: тёплые руки, запах пирогов, тихую песню перед сном. А потом — пустота. Отец спился и исчез. Алёну растила бабка — сухая, молчаливая, чужая. Но сейчас, в видении, мать была живой. Молодой. Почти девочкой — лет шестнадцати, не больше. Она стояла на краю болота, держалась за ствол кривой берёзы и смотрела на воду. В глазах — не страх. Решимость. «Я не хочу умирать», — подумала мать. «Но и жить так не могу». Алёна видела дальше, как будто проваливалась в чужой сон. Мать вошла в болото. Вода дошла до пояса, до груди, до подбородка. Она не тонула — её принимали. Кто-то древний, болотный, с зелёными глазами, протянул ей руку из чёрной глубины. — Хочешь стать одной из нас? — спросил голос без рта. — Хочу, — ответила мать. — Но с условием. Я буду жить рядом с дочерью. Я буду видеть её. Я буду её беречь. — Условие принято. Но помни: ты не сможешь говорить с ней. Ты не сможешь коснуться её. Только смотреть. Только предостерегать — камнями, шорохами, тенями. Она не должна знать, что ты — это ты. — Пусть не знает. Лишь бы жила. И мать стала кикиморой. Алёна видела годы, пролетевшие как мгновения. Мать — теперь уже страшная, с серыми спутанными волосами и зелёными глазами — кралась по ночам к деревенской околице. Смотрела на дом, где росла Алёна. Видела, как бабка учит её прясть. Как отец — редкий гость — приходит пьяный и кричит. Как Алёна плачет в подушку по ночам. Однажды — Алёне было десять — она упала с крыльца и разбила колено. Мать-кикимора метнулась было к ней, но остановилась в трёх шагах. Нельзя. Условие. Она только бросила рядом с крыльцом лист подорожника. Алёна тогда удивилась — откуда подорожник зимой? — но приложила к ране. И боль ушла. А потом тот вечер. Двенадцать лет. Парень из соседней деревни идёт к дому с цветами. Мать стоит на краю леса и видит всё. Она чувствует его намерения — не добрые, не чистые. Хочет закричать, броситься, вцепиться в горло. Но не может. Вместо этого она хватает с земли камень — тот самый, серый, шершавый — и со всей силы швыряет в стену дома. Рядом с окном, где стоит Алёна. Обернись, — мысль режет болью. — Увидь меня. Испугайся. Закрой дверь. Но Алёна испугалась не парня. Она испугалась кикиморы — страшной лесной бабы, что мелькнула среди сосен. И закрыла не дверь перед парнем — а окно, задернула занавески. А парень уже стучал. И она открыла. Мать видела всё, что было потом. Не могла вмешаться — условие запрещало прямое касание. Она только выла по ночам на болоте, и соседи думали — это филин. Прошло три года. Алёна выросла, скрывая беременность и то, что сделала с ребёнком. Мать знала. Мать чувствовала запах смерти под яблоней. Она плакала болотной водой — от слёз поднимался туман. Но не могла сказать ни слова. А потом появился тот мужчина — с тяжёлыми руками и пустыми глазами. Дух младенца уже вселился в него. Мать узнала это сразу — по холодку, по запаху гнилой плоти, который тянулся за ним. Она бросала камни, кричала по ночам, выла звериным голосом, пыталась преградить ему путь — валила деревья, мутила тропы. Но дух младенца был сильнее. Он прошёл. И в ту ночь, когда нож вошёл в тело Алёны, мать стояла под окном и слышала каждый крик. Её лицо — кикиморыно лицо — застыло в таком крике, что треснули берёзы. Но она не могла войти. Не имела права. Когда всё кончилось, она вошла. Нашла тело дочери. Срезала прядь волос — почти чёрную. Спрятала в тряпицу. И ушла на болото, чтобы прождать ещё три года — до того дня, когда душа Алёны созреет для нового тела. Для мавки. Алёна видела, как мать искала кота — Ваську, рыжего, полудохлого, который умер два года назад, но не совсем. Она выкопала его из-под крыльца, отогрела своим дыханием, вдохнула в него частицу болотной силы. Сделала так, что он заснул в подполе старой избы — не мёртвый, не живой. Ждал, когда Алёна придёт за ним. Я хотела, чтобы ты не была одна, — шепнула память матери. — Кот будет с тобой. Он тоже не совсем живой. Вы подходите друг другу. А камень... Камень мать подобрала в тот самый вечер, когда бросила его в стену. Он хранил всё — её вину, её любовь, её бессилие. Она носила его три года — с того вечера и до встречи на болоте. А потом протянула Алёне. Возьми. Узнай. Прости. Видение кончилось. Алёна открыла глаза. Камень во рту исчез — растаял, оставив на языке привкус соли и мёда. Она сидела на мху, перед разваленной печью, а напротив, из-за сосны, на неё смотрела кикимора. Теперь Алёна узнавала её. Не страшную лесную бабу. Не болотную хозяйку. А тонкие пальцы, которыми та когда-то гладила её по голове. А разрез глаз — такой же, как у самой Алёны. А морщинку между бровями — мать всегда хмурилась, когда волновалась. — Мама, — сказала Алёна. Голос не дрожал. У мавок нет голосовых связок — одни только ветер и листья. Но кикимора услышала. Та не двинулась с места. Только в зелёных глазах что-то дрогнуло — и оттуда, по щеке, покрытой тиной и перьями, скатилась одна слеза. Прозрачная, как болотная вода. Солёная, как людское горе. — Я не смогла тебя спасти, — прошептала кикимора. Впервые за все эти годы — голосом, а не мыслью. — Прости. Алёна поднялась. Сделала шаг. Ещё один. Подошла к матери, протянула руку и коснулась её лица — холодного, влажного, живого. — Ты пыталась, — сказала Алёна. — Ты всегда пыталась. Печник за спиной тихо всхлипнуло и отвернулось, делая вид, что рассматривает папоротник в поддувале. А две мавки — старая и молодая, мать и дочь — стояли посреди болота, и впервые за долгие годы тишина вокруг была не звенящей, а тёплой.