Мавка

Она шла неспешно, чувствуя под пальцами тёплую, живую шерсть Васьки. Кот мурлыкал — тихо, надсадно, как старый патефон, и это мурлыканье отзывалось где-то в груди, там, где у живых людей бьётся сердце. Алёна гладила его по голове, по рваному уху, по спине, где шерсть свалялась от старости и болотной сырости. — Помнишь, как ты ловил мышей в сенях? — шептала она. — А я сидела на пороге и смеялась, потому что ты всегда приносил их мне, а не бабке. Живых. Я боялась, а ты смотрел своими глазами — одним мутным, другим хитрым — и будто говорил: «Сама виновата, не надо было бояться». Васька приоткрыл здоровый глаз, лизнул её в подбородок и снова зажмурился. Алёна улыбнулась — первый раз за долгое время по-настоящему, без горечи. Воспоминания были светлыми: вот он, маленьким котёнком, помещается на ладони; вот он, взрослым, трется о ноги, когда она плачет по ночам; вот он лежит на печи и греет её спину, когда у неё озноб от страха. Лес между тем менялся. Сначала Алёна не заметила — слишком была погружена в своё. Но Васька вдруг перестал мурлыкать, напрягся, вцепился когтями в её руку. Она подняла голову. На ветке старой берёзы висела рубаха. Белая, длинная, с вышивкой по вороту — такой вышивки Алёна никогда не видела. Узоры были не цветочные, не обережные, а какие-то ломаные, колючие, похожие на трещины в сухой земле. Рукава болтались на ветру, которого не было. Казалось, рубаха висит сама по себе, без верёвки, без гвоздя — просто прилипла к коре. — Странно, — сказала Алёна коту. Она сделала шаг, другой — и чуть не упала, споткнувшись обо что-то твёрдое, лежащее прямо в мху. Сапог. Мужской, с высоким голенищем, чёрный, но не кожаный — какой-то другой, будто из застывшего дыма. Один. Второго рядом не было. Из сапога торчала сухая ветка, похожая на ногу. Алёна обошла его, стараясь не наступать. И тут же нос к носу столкнулась со шваброй. Та стояла, прислонённая к сосне, словно кто-то забыл её здесь после уборки. Тряпка на швабре была старой, грязной, но в одном месте на ней белело пятно — похожее на лицо. Алёна наклонилась, вгляделась. Нет, показалось. Просто пятно. Она выпрямилась, огляделась — и замерла. Лес стал плоским. Это трудно было объяснить словами. Деревья оставались деревьями, но они перестали быть объёмными — как на старой иконе или на детском рисунке. Между ними не было воздуха, не было глубины. Только плоскость, на которой нарисованы стволы, ветки, листья. А на этой плоскости, как на столе разбросаны, лежали предметы. Вон под ёлкой — детская люлька, перевёрнутая, с оборванным пологом. На ветке — зеркало, висящее вверх ногами. В зеркале отражалось не лицо Алёны, а что-то другое — серая рябь, как помехи. Дальше — табурет на трёх ножках, четвёртая торчит из земли, будто её воткнули. Ещё дальше — огромные ножницы, торчащие из пня, как крест. Алёна медленно поворачивалась. Всё, что попадало в поле зрения, было странным, нелепым, не из этого леса. И лес — он больше не был лесом. Он был декорацией. Или чьим-то сном. Васька зашипел, выпустил когти. Алёна прижала его крепче. — Тихо, — сказала она. — Тихо, маленький. И тут предметы начали двигаться. Сначала рубаха — та, что висела на берёзе, — сползла с ветки, повисла в воздухе, сложилась сама в себя и исчезла, будто её вытерли тряпкой. А вместо неё на том же месте появилась швабра. Та самая, что стояла у сосны. Только теперь она висела вниз головой, тряпкой кверху. Алёна перевела взгляд туда, где только что была швабра. Теперь там стоял сапог — один, чёрный, с веткой внутри. А на том месте, где лежал сапог, теперь лежала люлька. Люлька качнулась сама собой, и изнутри послышался звук — не плач, нет. Смех. Тоненький, ледяной. Алёна попятилась. Предметы двигались быстрее. Ножницы перепрыгнули с пня на соседнюю ёлку, вонзились в ствол. Зеркало спланировало по воздуху, как тарелка, и повисло прямо перед лицом Алёны. В нём теперь отражалась не рябь, а она сама — испуганная, с горящими глазами, с прижатым к груди котом. — Васька, бежим? — прошептала она. Но кот не ответил. Он смотрел не на предметы, а куда-то в глубину плоского леса, туда, где между двумя соснами, нарисованными как на холсте, открывалась узкая, длинная тропа. И в конце тропы кто-то стоял. Маленький, ростом с ребёнка. Или с духа. Алёна собралась с духом, перешагнула через сапог, который вдруг оказался у неё под ногой, и пошла в ту сторону, куда смотрел кот. Предметы перепрыгивали, переставлялись, исчезали и появлялись за её спиной, но она старалась не оборачиваться. Только вперёд. В этот плоский, чужой, почти ненастоящий лес. Алёна сделала шаг, потом второй, третий — и лес выдохнул. Глубина вернулась: между стволами снова появился воздух, кроны перестали быть плоскими, мох под ногами обрёл толщину и упругость. Но странные вещи никуда не делись. Они просто замерли на своих новых местах, притворяясь обычными предметами, забытыми в лесу. Только обычные предметы не умели сами переставляться. Алёна прижала Ваську к груди и попятилась, пока не упёрлась спиной в шершавый ствол сосны. Кот больше не шипел — он замер, превратившись в напряжённый, тёплый комок шерсти. Его единственный здоровый глаз следил за чем-то между деревьями. — Что это за место? — прошептала Алёна. Голос прозвучал глухо, как в подушку. Она машинально разжала кулак — там, где только что лежал коготь Васьки. Пусто. Пальцы сжались — только воздух. Сердце ухнуло вниз. — Нет, — выдохнула она. — Только не это. Я его обронила. Когда шла. Когда испугалась. Она опустила взгляд, начала шарить рукой по мху, по прошлогодним листьям, по корням. Коготь — маленький, тёмный — мог закатиться куда угодно. Но вместо него пальцы наткнулись на что-то мягкое, вязаное. Алёна подняла находку. Шапочка. Маленькая, серая, с двумя дырочками для ушей и помпоном на макушке. Кошачья шапочка. Точно такого же размера, как голова Васьки. И пахло от неё — знакомо, по-домашнему: мятой, сушёной рыбой и чем-то тёплым, печным. — Это… — Алёна перевела взгляд с шапочки на кота. Васька принюхался, дёрнул ухом и вдруг ткнулся носом в шапку, будто узнавал. — Это тебе? Кот не ответил. Он вдруг спрыгнул с рук, сел на мох и уставился куда-то в сторону, наклонив голову. Мавка проследила за его взглядом. Между двумя старыми елями, по тропинке, которой только что не было, бежал человечек. Маленький — ростом с новорождённого телёнка или с крупного зайца. Он был одет в лохмотья, на голове — колпак с бубенчиком, который звенел при каждом шаге. Лица Алёна не разглядела — мелькнула только острая бородка и блестящие, как две монетки, глаза. Человечек пробежал мимо, оглянулся, хихикнул — звук был похож на звон разбитого стакана — и скрылся за берёзой. Через секунду выглянул из-за другой, махнул рукой и снова исчез. — Эй! — крикнула Алёна. Человечек высунулся из-за куста калины, приложил палец к губам — «тссс!» — и перебежал за сосну, откуда уже выглядывал кусок колпака. Алёна поняла. Он не убегал. Он играл. И эта игра была — прятаться, менять местами предметы, исчезать и появляться. А она, Алёна, была не гостьей в его лесу — она была игрушкой. Или партнёром. Страх вдруг отступил — не полностью, но чуть-чуть, ровно настолько, чтобы злость успела занять его место. Алёна встала, надела шапочку на Ваську — тот не сопротивлялся, даже, кажется, довольно зажмурился — и сделала шаг вперёд. — Кто ты? — спросила она громко, так, чтобы человечек услышал из своего укрытия. — Что тебе от меня нужно? Тишина. Только бубенчик звякнул где-то слева — потом справа — потом сверху, будто человечек забрался на дерево. Алёна подняла голову. На ветке сосны, свесив ноги, сидел маленький человек в колпаке и ухмылялся. Теперь она разглядела его лицо: острое, с крупными, как у кузнечика, глазами, с редкой рыжеватой бородкой, с кривыми, жёлтыми зубами. Уши — большие, лопоухие, одно проколото медным колечком. — А ты догадайся, — сказал он голосом, похожим на скрип несмазанной двери. — Давай поиграем. Ты — мавка, я — кто? Я — твой страх? Я — твоя надежда? Я — просто прохожий? — Он хихикнул, свесился вниз головой, и колпак едва не слетел. — Я — тот, кто меняет местами вещи. Тот, кто путает следы. Тот, кто крадёт когти и оставляет шапки. Ну? Угадаешь — отдам коготь. Не угадаешь — он станет моим. Навсегда. Алёна сжала кулаки. Внутри поднималась волна — не гнева, а той самой человеческой упрямости, которая когда-то помогла ей выжить после родов, а потом — не выжить, но хотя бы не сдаться. — Ты — домовой? — спросила она. — Леший? Кикимора-самец? Человечек залился смехом — стеклянным, колючим. — Нет, нет и нет! Я — никто из них. Я — тот, кто появляется, когда мир становится плоским. Я — изнанка леса. Я — мастер пропаж и находок. Зови меня — Шапок. Потому что я люблю шапки. — Он подмигнул Ваське, который сидел в новой обновке с совершенно невозмутимым видом. — А коготь я спрятал. Найди — твой. А пока — поиграем. Он щёлкнул пальцами, и все странные предметы вокруг — ножницы, зеркало, люлька, сапог, рубаха, швабра — снова пришли в движение. Они закружились в воздухе, как в хороводе, с каждым кругом меняясь местами быстрее и быстрее, пока не слились в пёструю, мельтешащую карусель. — Лови! — крикнул Шапок и спрыгнул с ветки, растворившись в воздухе, как дым. Алёна осталась одна — с котом в кошачьей шапочке, с кружащимися предметами и с твёрдой уверенностью, что если она не найдёт коготь, то потеряет не просто вещь, а часть своей новой, хрупкой связи с этим миром. Шапок снова неожиданно материалиховался прямо перед мавкой, щёлкнул пальцами, и коготь, который Алёна так и не успела найти, вдруг оказался на своём месте. На правой передней лапе Васьки, там, где он был всегда — чуть сколотый, тёмный на кончике. Кот поднял лапу, лизнул коготь, прищурился и довольно зевнул, будто ничего не случилось. — Не благодари, — бросил Шапок, поправил колпак и исчез. На этот раз окончательно — даже бубенчик затих где-то вдалеке, а потом и вовсе растаял в лесной тишине. Алёна постояла несколько мгновений, прислушиваясь. Ничего. Только ветер в кронах да редкие капли с листьев — остатки недавнего дождя. Странные предметы — ножницы, зеркало, сапог, люлька — замерли на своих новых местах и больше не двигались. Казалось, игра кончилась, и лес снова стал просто лесом. Почти. Она опустилась на траву. Силы оставили её — не физические, а душевные. Колодец, мать, воспоминания об убийстве, дух младенца, бесконечные испытания — всё это навалилось разом, придавило к земле. Алёна обхватила колени руками и уставилась в одну точку на мху. Васька подошёл, потоптался, устраиваясь поудобнее, и прыгнул к ней на колени. Тёплый, тяжёлый, урчащий. Алёна машинально начала гладить его по спине, пальцами разминая свалявшуюся шерсть. — Что мне делать? — заговорила она вслух, сама с собой и с котом. — Дух того ребёнка… он в теле мужа, он хочет меня убить снова. Но он же — моя плоть. Я убила его, потому что боялась. А он теперь убивает меня. И так будет вечно? Колодец я закрыла, прошлое отпустила, но это не лечит. Ему нужна не моя смерть. Ему нужно что-то другое. Прощение? Я не знаю, как попросить прощения у того, кто ненавидит тебя больше жизни. Вернее — больше смерти. Она вздохнула, провела рукой по Васькиной голове, зацепила пальцами край серой шапочки. — И мама… она кикимора, она следила за мной, не могла помочь. Теперь она рядом, но что мы можем сделать вдвоём? Дух младенца сильнее, он вселяется, он ищет. И найдёт. Рано или поздно. Кот перестал урчать. Он поднял голову, повернул её к Алёне — здоровый глаз блеснул, мутный тоже словно ожил — и открыл рот. — Алёнка, не грусти, пойдём домой. Голос был негромкий, чуть хрипловатый, как у старого человека, который много курил или много пел. Но в нём было что-то тёплое, знакомое до боли. Алёна замерла. Рука застыла на загривке кота. Она смотрела на его шевелящиеся губы, на маленькие острые зубы, на усы, которые подрагивали при каждом слове. — Ты… — выдохнула она. — Ты умеешь говорить? Васька моргнул. Сначала мутным глазом, потом здоровым. — Я всегда умел. Просто ты не понимала меня. Раньше ты была живой — слышала только людей и свой страх. А теперь мы с тобой в другом мире. Здесь не только люди говорят. Здесь говорят деревья, камни, вода. И коты. Он лизнул её в запястье — шершавым, горячим языком. — Я ждал тебя два года. В подполе. Знаешь, как там холодно и темно? Но я знал, что ты придёшь. Мёртвая или живая — не важно. Ты — моя. А я — твой. Алёна сидела, открыв рот. В голове кружились обрывки воспоминаний: как Васька тёрся о её ноги, когда она плакала; как приносил мышей и клал у порога; как однажды, когда парень пришёл к дому, кот вдруг зашипел и выгнул спину — она тогда не придала значения. А надо было. Он предупреждал. Он всегда предупреждал, но она не понимала. — Прости, — прошептала Алёна, прижимая кота к себе. — Прости, что не понимала. — Ничего, — Васька зажмурился и заурчал снова, но теперь урчание складывалось в слова. — Теперь понимаешь. И это главное. Он помолчал, потом добавил: — А про духа… Я знаю, как его успокоить. Не убивать — успокоить. Но для этого нужно вернуться туда, где всё началось. Под яблоню. Где ты его закопала. Алёна вздрогнула. — Туда? Но там теперь… деревня. Люди. — Люди не видят нас, — сказал Васька спокойно. — Мы — мавка и говорящий кот. Мы не для их глаз. Придём ночью. Я покажу, что делать. Он спрыгнул с колен, отряхнулся, поправил лапой шапочку на голове. — Пойдём. Сначала домой, к твоей матери. Она ждёт. А потом — под яблоню. Алёна поднялась. Ноги больше не дрожали. Страх не ушёл, но отступил — ровно настолько, чтобы дать место решимости. Она посмотрела на кота, на его серьёзную морду в смешной шапочке, и впервые за долгое время улыбнулась — по-настоящему, без надрыва. — Пошли, — сказала она. И они пошли — через странный лес, мимо застывших предметов, мимо ножниц, торчащих из пня, мимо висящего вверх дном зеркала, в котором теперь отражались двое: босая девочка с гниющей спиной и старый рыжий кот в серой шапке с помпоном. Избушка стояла в самой глуши, там, где сосны смыкались так плотно, что даже днём царили сумерки. Стены её давно осели, крыша провалилась, из трубы торчали берёзовые ветки — такие же, как у печника, только поменьше. Вместо двери — тёмный проём, завешенный паутиной. И пахло от избушки не жильём, а сыростью, грибами и чем-то древним, забытым. Кикимора сидела на пороге — на обрубке бревна, который когда-то был крыльцом. Она не спала, не дремала. Просто ждала. Руки сложены на коленях, серые волосы распущены, зелёные глаза устремлены в ту сторону, откуда должна была прийти Алёна. Увидев дочь, она не встала. Только чуть наклонила голову, и на её лице — страшном, болотном, с синевой под глазами — мелькнуло что-то, похожее на улыбку. Или на её тень. — Ты пришла, — сказала кикимора. Голос был тихий, шершавый, как мох. — Ты ждала, — ответила Алёна, останавливаясь в нескольких шагах. Васька спрыгнул с рук, сел рядом, облизнулся и уставился на кикимору с видом старого знакомого. — Здравствуй, Васька, — кивнула та. — Шапка тебе идёт. — Знаю, — сказал кот. — Шапок постарался. Алёна переводила взгляд с матери на кота и обратно. Внутри всё ещё бушевало — боль, усталость, нежность, страх. Но сейчас, глядя на эту разваленную избушку, на мать, которая стала чудищем ради того, чтобы быть рядом, она вдруг почувствовала странный покой. — Можно войти? — спросила Алёна. Кикимора молча отодвинулась, освобождая проход. И добавила: — Здесь мало места. И нет печи. Но это дом. Твой дом, если хочешь. Алёна шагнула через порог. Внутри было темно, пахло землёй и сухими травами. Сквозь дырявую крышу пробивались бледные лучи, освещая старый половик, глиняную плошку на полу и ворох листьев в углу — вместо постели. Васька уже забрался на этот ворох, свернулся калачиком и зажмурился. — Отдыхай, — сказала кикимора, оставаясь снаружи. — А потом поговорим. О духе. О яблоне. О том, что делать. Алёна опустилась на листья рядом с котом, погладила его по шапке и закрыла глаза. Лес шумел за стенами. Мать сидела на пороге. Впервые за долгое время Алёна чувствовала — она не одна. И это было важнее всех ответов.