Кофе, ириски и журналист(-ки)

      Добраться до временного места жительства Коли оказалось сложнее, чем ожидалось. Автобус был проебан, пришлось лететь своим ходом, сквозь морозный воздух, который, казалось, пробирал и под куртку, и под свитер. Валик намотал шарф почти до самых глаз, чувствуя, как сильно мерзнет оправа очков, подмораживая переносицу.       Впрочем, он не опоздал. Пришел как раз к тому моменту, как блондин выходил из подъезда.       Он стоял и откровенно не мог отдышаться. Легочная гипертензия? Валик уже чувствовал, как от страха предстоящего разговора слабеют колени. Такое уже было, только на экзамене по анатомии.        Коля, в свою очередь, выглядел слишком непоколебимым. И судя по всему, уже замерзшим, потому что стоял на крыльце только в тонкой кофте, шортах и незавязанных ботинках. Он не подавал вида того, что задубел, но покрасневшая кожа на пальцах, которые он прятал в карманы, говорила все за него. — Ты хотел поговорить, — напомнил Коля, сунув руки глубже в карманы.  — Да, извини... — Валик откашлялся и тяжело выдохнул, глядя на пар, который быстро исчез в холодном воздухе. Нет, бля, почему ему не холодно? — Может, в подъезд зайдем? Ты замерзнешь. — У тебя две минуты. — Ладно.       Холод в его голосе был несравним с морозом на улице. Ничтожные минус пятнадцать вдруг показались Валику пеклом. По телу пробежала противная дрожь, не имеющая ничего общего с температурой снаружи куртки. — Мне действительно жаль, — начал рыжий, опуская взгляд вниз, разглядывая собственные ботинки, покрытые солью и мокрым снегом. — Я поступил хуево по отношению к тебе, не разобравшись... Не спросил твоего мнения по этому поводу. Это было странно, как минимум, потому что мы были пьяные. Я бы... — он запнулся, чувствуя, как во рту резко пересыхает, и язык клеится к нёбу, — я хотел извиниться за это все. Я не хотел так сильно портить наши отношения. Вернись обратно, пожалуйста.       Коля выглядел не то чтобы растерянно, скорее больше насупленно. А может, просто все же показал, что замерз. Он хмурился, покусывая губы, как будто фраза, больше похожая на «Саске, вернись в коноху», его затруднила больше, чем какой-нибудь тест по обществу. — Я и сам хотел... — начал Коля, постукивая ногой о бордюр. Стук был неровный, выдающий внутреннее напряжение. — ...а еще мне надо подумать. Пару дней. — Извини, о чем? — Валик поднял на него глаза, слегка удивившись. — Над тем, что делать с тобой после случая на лестнице, — Коля наконец поднял взгляд, и в свете тусклого фонаря его глаза казались чересчур темными и злыми. — Есть закурить? — Да, да, конечно?.. — Райский засуетился, обмороженные пальцы дрожали, пока он доставал из кармана пачку сигарет и протягивал одну блондину. Их пальцы на секунду соприкоснулись: пальцы Коли были ледяными. Надо было все-таки в подъезде стоять.       Простояли так, наверное, минут пять. Молча. Валик уже начал прощаться взглядом, собираясь развернуться и уйти ни с чем, как вдруг Коля внезапно кивнул, будто приняв какое-то решение, и выдал: — Подожди минут десять. Я скоро вернусь.       Это было не то чтобы предложение, скорее как факт, но Валик не был против. Вот только одет он был явно не для десяти минут стояния на морозе... Однако ничего сказать он не успел: Коля шагнул ближе, сократив разделявшее их расстояние в один шаг, и прижался своими губами к его.       Поцелуй был резким, холодным, с горечью чапмана «Браун». Губы Коли были обветрившимися от мороза. Целовались ровно столько, сколько нужно, чтобы у Валика голова закружилась. А затем Коля так же резко, как и поцеловал, отстранился, развернулся да скрылся в темноте подъезда, оставив Валика одного на улице с дико колотящимся сердцем.

***

— Бляха, ну ты же понимаешь, что если человеку при аварии распидорасило пол-лица, то смысла его спасать я не вижу, честно! — Валик возмущался с набитым ртом. Он откусывал свой прекрасный и горячо любимый «McChicken» и жевал, тыча пальцем в экран телефона, где была загружена какая-то жуткая картинка из интернета. Щеки наконец-то отошли от морозного румянца из-за тепла в заведении, а настроение, вопреки ожиданиям, было даже приподнятым. — Нет, ну ты же врач, по сути... — протянул Коля, разглядывая его с непонятным выражением лица. — Да не врач я! — возмутился Валик, проглотив кусок бургера. — Я с трупами работаю, а таких нет смысла спасать. Они же... бля, ну, овощи! Качество жизни, мать его, ноль! Зачем человеку жизнь, если он даже… ну… существовать не сможет самостоятельно! — Не, бля, ну ты посмотри... — Коля сделал вид, что задумался, но от возмущенного лица собеседника не мог скрыть улыбки.       Сидеть в Макдаке, отогреваться после акта проявления чувств было крайне странно. Воздух здесь пах маслом для фритюра и дешевым кофе, а пластиковые стулья были неудобными, но всяко лучше, чем замерзшая скамейка на улице. Коля смотрел на него, как раньше. Не так, как час назад на морозе, а с той самой теплой улыбкой, от которой у Валика всегда начинало что-то щемить в груди. Может, то была межреберная невралгия, а может, и просто мышечные спазмы от сильного смеха? — А ты знал, — Коля откинулся на спинку стула, переходя на новую, неожиданную тему, — что если бы мы взяли того кота с улицы, то мы бы умерли с голоду? Кстати, кошки нас могут есть, а собаки — нет.       Валик моргнул, на мгновение зависнув с наггетсом, который собирался макнуть в соус. Смена темы была настолько резкой, что в голове, кажется, осталась только обезьянка с тарелками. — Это почему? — он нахмурился, искренне пытаясь уловить логику философствования Николаши. — Собакам нас жалко, они так или иначе любого человека любят, даже если тот мудак, — Коля пожал плечами с видом человека, открывающего великую истину. — А кошки в первую очередь заботятся о себе. Если ты сдохнешь, и им будет нечего жрать, они начнут с тебя. Собака же будет рядом лежать и сдохнет вместе с тобой от голода, потому что любит. Верность, понимаешь? — Нииихуя, — протянул Валик, отодвигая еду. Аппетит немного пропал. — В любом случае, кота мне жалко, и лучше бы он меня съел. — Я бы посмотрел на тебя, когда он бы тебе полруки откусил, — Коля ухмыльнулся и сделал громкий глоток колы без сахара, покачивая ногой, опираясь на стойку, где они сидели.       Валик смотрел на него, пытаясь понять, шутит он или нет. Взгляд то и дело задерживался на губах Коли, на том, как они сжимают трубочку. — Так, наггетсы, — пробормотал он себе под нос, прогоняя неуместные мысли, а затем указал на него наггетсом. — А если я умру, ты же меня есть с голодухи не начнешь?  — Постараюсь, — серьезно ответил Коля, и его нога под столом случайно (или нет?) коснулась ноги Валика и, пока тот был в трансе, откусил половину филе.

***

      Дни шли, время в геометрической прогрессии двигалось к сессии и Новому Году. Их шаткое  перемирие превратилось во что-то более стойкое, нежное. Райский стоял в актовом зале вместе с группой Коли, просто за компанию помогая украсить все к празднику. Он чувствовал себя слегка лишним среди его курса, однако его не прогоняли, а значит, всё было более-менее нормально.       Валик забрался на высокую стремянку, вешая дождик и снежинки на массивный занавес, пока блондин стоял внизу, подавая ему небольшие декорации и изредка поправляя, чтобы висело ровно. — Мне кажется, нас всё-таки заставят идти на отработку к Юрьевичу, — Валик с выдохом запрыгнул на ступеньку выше, чувствуя, как колено противно стрельнуло болью от неудобной позы. — У него же полная посещаемость должна быть для автомата. А у меня из-за болезни и этих украшений уже знаешь сколько прогулов? — Так мы считай за его группу работаем, он пятерку обещал, — лениво мяукнул Коля, рассматривая криво висящую гирлянду на входе в актовый. — А подрочить он тебе не обещал? А то мало ли, любит та..! — Валик так и не закончил фразу.       Стремянка пошатнулась.       Рыжий с грохотом свалился вниз, потому что Коля, услышав пошлую шутку, машинально дернул рукой, чтобы, в качестве легкого наказания, пнуть лестницу, но промахнулся и повалил стремянку, захлопнув. Законы физики сработали безжалостно: конструкция, лишенная точки опоры, рухнула вместе с Валиком.       Весь актовый зал обернулся на грохот. Звон металла, мат и глухой удар тела об пол слились в одну оглушающую какофонию. Пара девчонок подбежали к распластанному на полу Валику, испуганно разглядывая его и проверяя, живой ли. — Сколько пальцев? — блондинка с… большой душой и красивыми глазами нависла над Райским. Сует ему перед лицом два пальца, покрытых искусственным снегом, которым они так осторожно покрывали елку в центре зала. — Два-два, Маш, съеби... — Валик не очень-то ласково пихнул ее в плечо, морщась от боли в ушибленной пояснице. Он попытался встать, но слегка качнулся. Ноги, которые еще утром были ватными после вчерашнего зачета по физре, теперь казались просто отнявшимися. — Ебать меня в рот, ты как? — Коля в одно мгновение оказался рядом. Быстро оглядел судмеда, проверяя, не свернул ли он что-то себе. — Живой, — прохрипел Валик, плюхаясь на подставленный Колей стул.  — Ебанат, — выдохнул Коля, и в этом слове было столько облегчения, что Валик по-лисьи хитро улыбнулся, потирая ушибленную спину.       Демченко присел рядом, оглядывая зал, который мгновенно вернулся к своим предыдущим делам, совершенно не замечая их двоих. — Если ты решил покончить с собой, сделай это более аккуратно. Ломать университетское имущество совершенно не обязательно, — буркнул Коля, косясь на него. — Еще и девчонок распугал… — Я не пугаю, я вдохновляю, — Валик поморщился, пытаясь принять более-менее героическую позу. — И вообще, если бы ты нормально подавал, а не отвлекался на мысли о том, подрочит тебе Юрьевич или нет, этого бы не случилось.       Блондин недовольно фыркает куда-то в сторону, а потом крупно вздрагивает, когда чувствует прикосновение колена рыжего к своему.  — Выйдем? Покурим. — Покурим.        До общаги дойти оказалось в разы быстрее, чем идти от нее до вуза.  Они стояли в пролете между этажей, на один выше чем тот, где находилась их комната.       Коля сидел на холодных ступенях, разделяя одну сигарету с рыжим, потому что бедные студенты проебали всю стипендию на Мак. Благо, следующая скоро.       Сначала была неловкость — после перебежки между зданиями дыхание было слегка сбитым, руки по бокам дрожали, когда Валик стал подходить ближе и…

***

      Губы все ещё припекало.       Целоваться на лестничной площадке было одновременно лучшей и в то же время худшей идеей.        Голова все ещё кружилась от фантомных ощущений его рук на голой под кофтой кожей. Это было настолько странно, что ощущалось даже нереальным.       В голове вертелось одно: «Он целовал меня».       Улыбки сдержать не вышло, даже несмотря на ощущения, что идет как придурковатый.        Он почти бежал, чувствуя невероятную легкость в груди. Он знал, что выглядел странно: мокрые от снега волосы, растрепанный вид, горящие глаза и это проклятая улыбка. Он выглядел счастливым.       И ровно в этот момент внутри что-то щелкнуло.       Он целовал Валю.       Валя — парень.       Коля путается в собственных ногах, гулко сглатывая, чувствуя как остро ощущается холод в коридоре.        Колени скосило, пошатнуло к стене. Сука, ну только не снова!       Глаза бегают по пустому коридору.       Тапочки, зеленые стены.       Тошнит.       Врезается в дверь практически вваливаясь в комнату, тяжело дыша.        Он ненавидел эту комнату.       Везде напоминания о нем.       Его вещи, постель, одежда, сумка, обувь.       К горлу подкатывает желчь. Это никогда не закончится.       Остановить нечем.         Руки сжимаются на шее так, что подкатывает ещё один рвотный позыв, на шее остаются следы от ногтей.        Пошатывает, головой впечатывается в стену, всхлипывает.        Какой же жалкий.        Демченко открыл рот, хватая воздух, как выброшенная на берег рыба, — легкие не наполнялись. Вместо кислорода внутрь затекала паника. С каждым неудачным вздохом ему казалось, что он медленно тонет в собственной комнате.       Комната начала плыть. Стены то сжимались, то разъезжались, как дешевые декорации в актовом зале. Углы стали слишком острыми, свет от настольной лампы — ядовито-желтым. Уставился в пол, пытаясь зафиксировать взгляд на одной вещи, но сразу метался к другой, стараясь унять тревогу.       В ушах зашумело. Сначала тихо, потом оглушающий гул, как если бы внутри черепа заработал старый трансформатор.        Сквозь этот шум прорывались обрывки собственных мыслей, и они били больнее всего.       «Ты извращенец» — голос был не его — ледяным, родительским.        «Ты просто больной. Нормальные люди так не радуются поцелуям с мужиками. Ты псих. Грязный и отвратительный псих. А если это не пройдет? Если теперь всегда так будет? Ты посмотри на себя. Ты дрожишь, как осиновый лист. Ты боишься самого себя. Как можно жить, боясь самого себя, Николаш?»       Он снова прокрутил поцелуй, но теперь уже не как романтический отрывок, а как компромат против себя самого.       Губы. Мягкие. Мужские.        Это неправильно.        Это н3правильно.        Эт0 непр@ви/\ьно.       €t0 nEπ₽@vи/\ьН0.