глава 4. Становление себя как личности с голубой кровью.
18 января 2026 г., 22:16
Внутри клокотало чувство страшнее злости, ненависти к миру и чего-то еще.
Внутри все сворачивало, органы сжимало, ребра, казалось, треснут от еще одного вдоха или удара сердца. Там уж что быстрее произойдет.
Его раздражало все: от снега, словно тянущего за ноги, когда он вышел из общежития, до посторонних звуков. А еще больше — желание завыть.
И оно появилось совершенно случайно, просто как смесь из всех эмоций, которые он испытал в эти отвратительные минуты.
Зачем он дал ему надежду на продолжение поцелуя, когда ответил?
Самозакапываться он умел, и делал это с особым профессионализмом, хоть и не очень любил последствия этого всего.
Валик бесцельно шлялся по зданию, сжимая телефон в руках.
Два пропущенных и одно смс в чат с Бараном.
«Мне жаль».
Оно даже не прочитано, он был в сети час назад, еще до того, как они сели на лестницу.
До безумия напрягло отсутствие рюкзака и зарядки, которая всегда лежала на подоконнике, воткнутая в розетку.
Он просто ушел?
Не оставил ни сообщения, ни записки на стикере. Хоть он и предупреждения теперь не достоин. Значит, персонажем фильма-детектива он себя не почувствует.
Зачем он вообще это сделал? Да, по пьяни, да, возможно, мозг совсем не думал.
Но разве это стоило того, чтобы целовать его?
В комнате все еще было холодно, окно решил не закрывать (в качестве дани памяти съебавшему соседу?) На кровати стоял ноутбук, слабо мерцающий открытой страницей в гугле.
Рядом лежащий телефон пиликнул, экран зажегся входящим сообщением.
Райский Михаил
«Вечерочка, студент! Как ты там, не отчислили еще? ;))»
Миша сейчас, наверное, был единственным, что могло вывести его из транса.
Несмотря на все те поступки, заслуги, которые переходили ему, за все время его отсутствия, когда родители промывали ему мозг учебой, он был рядом.
Даже когда расстояние между ними превышало тысячи километров.
Он отговаривал его от всякой хуйни, материально помогал, когда он ходил на курсы по криминалистике в тайне от родителей.
И все-таки из всей семьи Миша был лучшим.
Валентин
«Привет, можно позвонить?»
По комнате было намотано порядочно шагов. Миша очень много шутил, даже слишком, для такой ситуации.
Бесчетное количество раз обозвал его голубым, педиком и кучей разных других синонимов к слову «гей». Вот кому хуй, а ему два, всегда попадет куда-нибудь, в чересчур неловкое положение, а Миша тут как тут, с засадой из каламбуров и тупых шуточек. Как нехуй делать вообще.
Но на деле это было так странно. Пару лет назад он рассказывал ему о своем первом опыте с бывшим, еще чуть позже плакался ему по скайпу, что они расстались и вообще, какой он козел оказался.
Не зря фамилия Рогов-то.
С ним, как оказалось, можно обсудить вообще все. И если в детстве они были в немного странных отношениях, граничащих с ненавистью, то, когда выросли, стало чуть лучше.
— Ну слушай, гомосятина, — он уже едва сдерживал смех, — я через две недели буду у родителей, к тебе проездом, так и быть. Если любимого своего не потеряешь, то обсудим дальнейший план действий. Надеюсь не заразишь меня своей голубизной.
— Иди нахуй, Миш, просто иди нахуй.
Он сбросил звонок и откинулся на подушку с разочарованным стоном. Все, что он вынес из разговора:
надо дать Коле достаточно времени на подумать. Не лезть к нему с разговорами, забить хуй на свои загоны.
В целом, все, это он и сам мог допедрить, но, видимо, не смог.
Телефон молчал, сообщение осталось непрочитанным. Стоило ли начинать волноваться, что пьяный сосед съебал и не отвечает на звонки? Наверняка стоило бы.
***
Николаша провел в квартире у своего друга Сергуши, парня с курса, почти две недели. Ценой кормления котов и отдраивания квартиры. Мозг по какой-то причине еще не мог осознать всего пиздеца сей картины, которая с ним происходит. Он игнорировал его все эти две недели, и насторожился, когда он перестал ходить на потоковые лекции. Особенно к Илье Юрьевичу. Нет, он, конечно, был только рад, что рыжий к нему не ходит… Коля лежал в кровати, слушая краем уха лекцию, иногда поглядывая на презентацию, которую старательно делал. И все бы ничего, если бы не очередной звонок. И почему-то от одного только имени «Валик» его накрыло. Он и сам не понял как, просто в одно мгновение завис, глядя на экран, и стало до дикости душно. По спине пошел холод и тут стало ясно, что буквально через пару секунд начнется непоправимый, космический пиздец. Глаза закрывать нельзя, по совету давней подруги, которая застала все его «приступы» еще во время школьной учебы. Нужно искать все, за что можно зацепиться. Ноутбук, презентация о… о чем? Все плывет, глаза жмурятся. Открывает через силу, клавиатура, «Shift», потоковая лекция, основы права. Все хуже и хуже. Дыхание спирает, грудь ломит, задыхается. Удариться ребрами о кровать. Нет, стоп, еще. Думай, думай… Рядом синяя ручка. Ручка в горле. Нет, нет, так нельзя. Красный брелок на сумке от компьютера. Брелок подарила Илона. Илона тоже умрет. Прямо сейчас. Блять, стоп! Коля откинулся назад, тяжело дыша, чувствуя невероятную слабость в теле. Панические атаки, особенно из-за такой мелочи, это отвратительно. А еще отвратительно от себя. Потому что этот ебаный «Валик» не выходил из головы. Этот поцелуй засел на подкорке и вспоминался при каждом неудобном моменте. Каждая рыжая голова пугала до дрожи. Он не мог быть таким, не мог любить мужчин. Это все ужасно. Своя же гомофобия и гомосексуальность, которая, казалось бы, никак не должна быть у одного и того же человека внутри, убивала во всех смыслах. Ему всегда было похуй на тех, кто любил свой же пол. Никогда не волновало, у кого какие предпочтения. Пусть все спят с кем хотят, главное, чтобы все высыпались, верно? Тогда почему у него такое липкое отвращение к себе? От одной мысли, что поцелуй был неплохим? Блять, да, он был хороший, ему чертовски понравилось вплетать пальцы в рыжие волосы, тянуть мягкие кудри, касаться пальцами загривка и тянуться ниже. Ему было хорошо тогда. Ему понравилось. Как бы прискорбно это ни звучало. Его выгонят из вуза, если об этом узнают; его будет преследовать вечное «клеймо», если об этом узнает хоть кто-то из родни. От него все отвернутся и он никогда не выберется и не оправится от этого… Вязкого, мерзкого позора. Позора, которого хотелось трогать, обнимать и целовать. Мерзкого, с которым было желание общаться ночами, смотреть Ганнибала, даже если на то уходили единственные выходные, которые они могли потратить на выполнение долгов по учебе. Хотя Коля за таковыми замечен не был. И в какой-то степени, наверное…***
— Любимого! — почти кричит Миша, разглядывая, как младший копошится рядом с ним, выбирая какой чай ему сделать. Миша всегда пил один и тот же чай: черный, с лимоном. Хотя крепкость, наверное, могла больше походить на чифир, чем на просто хорошо настоявшийся чайный пакетик. Райский в мини-версии кружил над подоконником, разливая чай по кружкам. Миша приехал недавно, буквально час назад, но за время, пока они шли от аэропорта до общежития, успели обсудить все. Учебу, стоимость жилья, ужасную боль в коленях, означающую дождь (исключительно по предположениям старшего Райского), и , конечно же, то, ради чего они здесь и собрались — безответную любовь. — Нет, ты пойми, — он отсербнул горячий напиток, откусив «Лебкухен» — бедные пряники, которые по наитию назвались Лесбкухен, — Коля твой явно что-то недоговаривает, раз по твоему рассказу он тебя в ответ целовал. — Ну или не целовал! Я пьяный был! — Валик был готов взвыть: от нелогичности или невзаимности, тут уже неясно. — Пьяный и пьяный, кто ж тебя целоваться заставил? Тебя какая религия заставила это сделать, м? Кровинушка голубая в мозг ударила? Или куда пониже притекла? — улыбка с лица хирурга никогда так быстро не слетала, как при виде разъяренного брата, который несся на него с полной готовностью вскрытия полостей, извлечения органокомплекса без предварительного осмотра. — Ебанат ты! Понял? — шипит конопатый, со стоном, полным досады, падая на кровать. Просить помощи у брата, у которого сарказм и шутки отточены с бритвенной остротой, было явно не на пользу. — Да ладно тебе, не кипятись. Звякни ему еще раз, символически, чтоб если ответил, объяснился ему. Ну, а если нет… — А поебаться тебе не завернуть? — иногда он и сам пребывал в космическом ахуе от своего русского уровня С3. Это ж надо иногда спиздануть такое, что в голове не укладывается. Ну это и не важно. — Было бы хорошо, но инцест и гейство не возбуждает, у меня супруга есть. А ты давай, не сиди ручки сложив, а то будет тебя твой Коля ебать и фамилию не спрашивать.***
С момента приступа прошло не так уж и много времени, как на телефоне снова высветилось его имя. И все равно, что он ему был нужен, как кислород, его ломало без его присутствия. Он все еще был противен. Время переваливало к полуночи, сегодня среда. По-хорошему, нужно уже спать, но висящее сообщение на экране блокировки не давало покоя. Валик «Коля, пожалуйста, давай поговорим». Демченко, наверное, уже давно смысл своего имени потерял, оно было просто набором букв, которое никак не связывалось во что-то, что имело бы хоть какой-то смысл. Это было странно. Странно, что буквально несколько недель назад, он спокойно видел его полуголым, помогал ему застегивать джинсы, пока он собирался на учебу. Садистски мял ему спину, натыкаясь на каждый позвонок, когда пытался расслабить его спину после нескольких часов марафона сериала. Сейчас это казалось максимально гейской дикостью. За которую его положено убить, как во времена Петра Первого — сразу на повешение. Но почему-то, может, звезды так сошлись, а может, просто захотелось разобраться… Вернуть все на круги своя и спать в своей постели, а не на разобранном, твердом диване в гостиной, тактично игнорируя стоны девушки друга за стенкой. Это почему-то тоже казалось дикостью. Даже похлеще поцелуя на лестнице. Это казалось чем-то чрезмерно пошлым. Таким, как когда в детстве наткнулся на материалы, неподходящие под твой возраст. До него еще надо было дорасти лет десять. Хотя он давно дорос. Даже перерос. И все равно, по какой-то причине, оставался равнодушным ко всей этой пошлой теме. Было странно… Николай взял себя в руки, еще и телефон заодно, и быстро напечатал ответное сообщение: Николай Д. «Если успеешь прийти к Серому за 15 минут, мы поговорим. Нет — значит нет». Собственный холод казался неестественным по сравнению с сообщениями выше, где они в шутливой форме обсуждали, что будет происходить на той недо-вписке в квартире их общего знакомого. Он ведь не такой. Он добрый, местами отзывчивый, и где-то, в глубине души, может, даже ласковый. Больше похожий на дворнягу, которой дай нужное количество внимания, и она никогда не отпустит. Будет верным спутником до конца жизни. Может, в его ситуации это и сыграло с ним злую шутку.
