Короткие искры

Монако. После гонки воздух был наполнен запахом жженой резины, шипучего шампанского и дорогих духов. Джордж Рассел, все еще на адреналине от жесткой борьбы за подиум, стоял на балконе своего номера в отеле «de Paris». Внизу бухта сверкала тысячами огней, но его мысли были далеко от яхт и казино. Дверь в номер тихо открылась. Он обернулся — и дыхание перехватило. Это была она. Та самая девушка из «Mercedes», с которой они весь уик-энд обменивались лишь краткими взглядами и парой формальных фраз на брифингах. Но сейчас все было иначе. На ней было только его гоночная куртка команды Williams поверх маленького черного платья. Дорогие туфли она держала в руке. «Кажется, я заблудилась», — сказала она, и в ее глазах плясали озорные огоньки. Джордж медленно подошел ближе, оценивая ее вид. Дорогая ткань его старой куртки контрастировала с шелком ее платья. «По-моему, ты нашла именно то, что искала», — парировал он, его голос прозвучал низко и слегка хрипло после гонки. Она позволила ему подойти вплотную. Его пальцы коснулись воротника куртки, которую он когда-то носил. «Она пахнет тобой», — прошептала она. «Бензином, потом и… победой». «Это не победа», — он наклонился, его губы оказались в сантиметре от ее уха. «Всего лишь четвертое место. Мне нужно было быть на подиуме». «Может, я могу предложить тебе… другую награду?» — ее дыхание коснулось его шеи. Его руки скользнули под куртку, обхватив ее талию. Ткань платья была тонкой, и он чувствовал жар ее кожи сквозь нее. «Ты уверена, что готова к этому?» — его глаза потемнели. «Я не привык проигрывать. И в постели тоже». В ответ она лишь потянула его за галстук, заставляя наклониться для поцелуя. Это был не нежный, исследовательский поцелуй. Это было столкновение. Голод, накопленный за месяцы украдкой брошенных взглядов и невысказанных слов. В нем был вкус дорогого виски, которое он пил, чтобы снять напряжение после гонки, и ее помады, которая теперь осталась на его губах. Он приподнял ее, и она обвила его ногами за талию, не прерывая поцелуй. Он понес ее к кровати, сбрасывая с себя пиджак. Его руки, привыкшие сжимать руль на скоростях под 300 км/ч, теперь срывали с нее шелковое платье с той же целеустремленностью. «Джордж…» — его имя на ее устах звучало как молитва и вызов одновременно. Он отвел губы от ее рта, чтобы оставить след горячих поцелуев вдоль линии челюсти, на шее, в ложбинке между ключицами. Его пальцы скользнули по застежке ее бюстгальтера. «Я смотрел на тебя сегодня на подиуме», — прошептал он, его губы обжигали ее кожу. «Стоял там, внизу, и думал… Каково это — прикоснуться к тебе, когда все эти камеры смотрят на кого-то другого». Ее кожа покрылась мурашками. Он был груб, но не жесток. Каждое прикосновение было наполнено невысказанным желанием, которое он копил так долго. Он перевернул ее, укладывая на простыни. Его глаза, обычно такие сосредоточенные и аналитические на трассе, теперь пылали темным, первобытным огнем. «Сегодня ты не получишь ни миллиметра пространства», — его голос был низким и властным. Он завел ее руки за спину, удерживая одной своей. «Поняла? Ты вся моя». Она попыталась протестовать, вырваться, но его хватка лишь усилилась. По ее телу пробежала волна возбуждения. Он контролировал ситуацию так же уверенно, как управлял машиной. Его свободная рука скользнула между ее ног. Она застонала, когда его пальцы нашли ее клитор, уже твердый и пульсирующий. «Ты вся мокрая для меня», — проворчал он ей в ухо. «И все это время притворялась такой холодной и собранной». Он вошел в нее с первого толчка — резко, глубоко, без предупреждения. Ее крик смешался с его низким стоном. Ощущение было огненным, почти болезненным от интенсивности. Он не дал ей времени привыкнуть, начав двигаться с безжалостным, неумолимым ритмом. Это не было любовью. Это было завоеванием. Каждый толчок был напоминанием — он не на подиуме, но он получает то, что хочет. Здесь и сейчас. Его губы нашли ее грудь, его зубы слегка сжали сосок, заставляя ее выгибаться и стонать. Его бедра бились о ее с силой, от которой кровать скрипела. Он смотрел на нее, наблюдая, как ее лицо искажается от наслаждения, как ее уверенность тает, сменяясь животной страстью. «Скажи, чья ты», — потребовал он, его дыхание было горячим на ее коже. Она молчала, кусая губу. Он вошел глубже, сильнее, попав в ту самую точку, от которой у нее потемнело в глазах. «Скажи», — повторил он, замедляя ритм, доводя ее до исступления. «Твоя!» — наконец вырвалось у нее, крик капитуляции и экстаза. «Боже, Джордж, твоя!» С удовлетворенным рыком он позволил себе отпустить контроль. Его тело напряглось, и он кончил с ее именем на губах, заполняя ее теплом. Он рухнул на нее, его вес прижимал ее к матрасу. В комнате стояла тишина, нарушаемая только их тяжелым дыханием. За окном сияла Ривьера, но они были в своем собственном мире. Он медленно вышел из нее и перевернулся на бок, все еще не выпуская ее из объятий. Его пальцы нежно разгладили влажные волосы на ее лбу. «В понедельник на дебрифинге, — прошептал он, — ты снова будешь смотреть на меня так, словно мы едва знакомы». Она повернула голову, ее губы тронула улыбка. «А ты, — ответила она, — будешь смотреть на меня и знать, что под этим платьем у меня следы твоих пальцев». Он рассмеялся — низко, по-хриплому. Это был смех победителя. «До понедельника, тогда». «До понедельника, Джордж». Она прижалась к нему, слушая, как его сердцебиение замедляется. За окном Монако сияло, но самая большая гонка этой ночи уже закончилась. И он знал — он выиграл.