столкновение

      Мы, как всегда, блистательны на сцене, и два часа проходят мгновением кайфа, музыки и восхищения. Мик, Джо и Космо даже улаживают с Фредди — и он абсолютно счастлив. Я не принимаю в этом участия, наблюдаю со стороны, потому что успел хорошо поддать —кто-то притащил к нам в гримерку водку.       Я ухмыляюсь, наливаю еще, и тревога внутри постепенно затыкается, проходит, тонет в алкоголе. Трезвым быть хуево, и я даже понимаю Топпса, который на «вы» с реальностью. Мне надо проветриться — немного совсем, — и я, забрав сигареты, спотыкаюсь, думая, куда бы мне незаметно съебаться. На улице фанаты, журналисты, полиция… Я не хочу раздавать автографы и фоткаться — я хочу тишины и, может, полежать, на звезды там посмотреть (как какой-то ебучий Лорка), потому что вместе с этим кайфом приходит опустошение.       Мы всегда отдаем себя на сцене.       Я слышу взрыв хохота — Мик дает кому-то интервью.       Он, бля, очарователен в своем словоблудии и может пиздеть за всех нас.       Я иду по коридору, ищу хотя бы сортир, чтобы подышать там в открытое окно (мочой — не хочется), но натыкаюсь на запасный вход на крышу. Я уверен, что закрыто, но дверь поддается. Я проскальзываю внутрь, окутываемый тьмой сырых лестниц, холодом металлических перил. Здесь даже романтично, и я надеюсь, что не поскользнусь на использованном гондоне. Парочки в «Бонде» наверняка знают это место.       Я поднимаюсь и выхожу на ебаную крышу. Мне, бля, сразу становится хорошо от свежего воздуха, от ощущения полной свободы. Десять минут, говорю себе, и съебывай отсюда, парень. Мне не хочется, чтобы меня потеряли остальные.       Мне становится любопытно, и, подгоняемый этой хуйней, я становлюсь почти на край. Внизу — ебаная толпа из черных и белых. Я знаю: если сейчас свистну, они ринутся к пожарной лестнице, чтобы достать меня отсюда. Было бы это панково? Хуй знает, мне не хочется, чтобы какой-нибудь пацан поранил руки об арматуру или сорвался. Но я все еще смотрю на них, все еще улыбаюсь...       — Эй, Пол! — голос Джо раздается так неожиданно, что я чуть не оступаюсь. — Пол, бля!       — Еб твою мать, — я делаю резкий шаг назад. — Ты, бля, ебнулся так пугать?       Я поворачиваюсь к нему и охуеваю — Джо в настоящем ужасе. Его темные глаза становятся какими-то бездонными, он будто перед собой ничего не видит (а может, видит слишком много — мертвецов, например, которых он закапывал, когда пацаном работал на кладбище… бля, не, они же в гробах…), и в этом состоянии мудила тянет руки ко мне, хватает за предплечья.       — Ты что собирался сделать? — шипит Джо.       — Покурить, бля, — я перехватываю его запястья, и он немного отстраняется. — Эй, бля, чувак, че стряслось? Давай, не ебнись тут от успеха, — шутка тупее не придумаешь, но я сейчас сам обосрусь от страха за него. — Давай посидим здесь, ладно? Свежий воздух и всякое такое…       — Да, я… я… бля…       Джо плюхается в своих белых штанах на грязную в крышу, и я, хмыкнув, усаживаюсь рядом. Я достаю пачку, и он берет сигарету. Его руки дрожат, и это я вижу впервые (даже после всех наших ебических запоев). Мне становится не по себе. Мне, честно, хочется вернуться в «Бонд».       По затылку ползет холодок.       Я даю прикурить ему, потом закуриваю сам, и мы сидим молча пару минут (может, чуть меньше, потому что в тишине время тянется слишком медленно). Когда сигарета истлевает, когда я сбрасываю пепел, когда надеюсь, что Джо успокоился, говорю:       — Идем.       — Подожди.       — Чел, там журналисты, Мик…       — Он наслаждается, — Джо хмыкает, — а Никки придет ему на помощь.       — Чепуха, они хотят попиздеть с тобой.       — Я уже рассказал, какой классный полароид купил. Этого достаточно.       Я хмыкаю. Мик прав: Джо сейчас слишком в себе. Я бросаю окурок, поворачиваюсь к нему, осторожно касаюсь пальцами подбородка, чтобы он посмотрел на меня. На мгновение мне кажется, что его лицо мокрое. Джо Страммер… плачет, бля? Это становится каким-то ебаным откровением, и звуки на улице будто затихают. Его взгляд пропитан какой-то ебучей безнадегой.       — Ты можешь ответить честно? — Джо еле размыкает губы, почти шепчет, и я одергиваю руку. — Что ты тут делал?       — Я уже сказал: вышел покурить, — я пожимаю плечами, — но сейчас, чел, ты меня пугаешь.       — А твои кошмары?       — Какие кошмары?       — Ты ходишь как ебанутый, — Джо ложится на крышу, и мне приходится смотреть теперь на него через плечо. — Целый день ты ходишь как ебанутый. Это меня напрягает.       — Джо, ты тоже ходишь как ебанутый, но…       — Ты не хочешь покончить жизнь самоубийством?       — Ебнулся? — я вскидываю брови. — Я на звезды хотел посмотреть, как твой ебучий Лорка.       — В Нью-Йорке их не видно: до хуя машин и электричества.       Я ложусь рядом с ним, пялюсь на сероватое от дыма небо. Действительно, ничего не видно, и оно такое же бездонное и, наверное, стремное, как абсолютно пустой — как у ебанутого — взгляд Джо. Я поворачиваюсь к нему и расслабленно выдыхаю. Он вроде с нами. Наверное, принял чего-то и просто испугался. Мне хочется его успокоить.       — Я правда вышел покурить, — говорю как можно мягче. — Достало немного все за этот день, сейчас я в порядке.       — Мой брат покончил жизнь самоубийством.       — Я знаю.       Мы все это знаем, хотя никогда не говорили с Джо об этом, — так, слухи, не более… Ебанутый фашист, который то ли повесился, то пустил пулю в лоб. Подробностей не знает никто, просто факт из биографии нашего Джо.       — Да? — он смотрит вопросительно. — Ты знаешь почему?       Я качаю головой. Не думаю, что ему будет приятно, если я озвучу то, о чем сейчас подумал. Ну… думаю, Джо догадывается про своего брата.       — Расскажи мне о своих кошмарах, — он поворачивается ко мне, кладет руку под голову. — Ты сказал, это с тобой бывает.       — Я?..       Да, точно, я сказал, чтобы он отвалил и не заебывал вопросами. Однако сейчас это не играет мне на руку. Мне тоже приходится к нему повернуться. Я, бля, не могу ему отказать.       — Я подумал, — продолжает он, — что случилось что-то такое, из-за чего ты можешь…       — Нет, — я выдыхаю, — я никогда бы… нет… воспоминания этого не стоят.       — Я увидел, что ты пропал, — Джо продолжает как-то бессильно, — спросил у Мика и Топпса, но они сказали, что, наверное, ты пошел отлить… Когда умер Дэвид…       — Господи, блядь, Джо, — мне приходится подвинуться к нему ближе, положить руку на щеку, чтобы он заткнулся, — перестань, бля, перестань.       Он такой беззащитный, такой… Я не могу найти слов, потому что всегда хуево обращался с ними, со словами. Я не Мик. Я не Джо. Я Пол, бля, ебучий полароид, который рисует так же хуево, как аппарат, делающий мгновенные фотки.       Ладонь Джо ложится на мою.       В тишине мы пялимся друг на друга как два идиота.       Я не могу этого выдержать и просто закрываю глаза.       — Я только вернулся из Италии.       Джо напрягается — я чувствую это своей рукой.       — Слишком хорошо было, — я улыбаюсь, — знаешь, не ебучий Лондон с солнцем раз в год. Я гулял сколько хотел, жрал виноград, собирал улиток. Знаешь, обычные такие пацанские дела, — я чувствую, что и Джо улыбается тоже. — Больше я не помню ничего, но мне особо и не надо, потому что иногда, знаешь, бывает достаточно…       …оказаться на мгновение в Сиене, когда ты лежишь на крыше нью-йоркского клуба…       — …это прошло, — заключаю я. — Мама осталась со своим ухажером, стала редко летать в Англию. Я перебрался к отцу окончательно. Это, знаешь, был первый год после моего возвращения, и я тогда еще думал, ну, может она меня заберет… а…       Мы снова погружаемся в молчание, но теперь Джо отпускает мою руку. Я убираю ладонь с его щеки — все заканчивается, — но он перехватывает пальцы, и мы сцепляем их в замок. Песок и осколки режут кожу, но мне насрать. Я не хочу уходить отсюда, поэтому продолжаю.       — В общем, ко мне подошел какой-то ублюдок. Он, знаешь, начал говорить мне о матери, типа, она обо мне беспокоится, наверное, запрещает пиздеть с незнакомцами… И ты знаешь, мне так захотелось в это поверить, что она может беспокоиться, а не загорать в Сиене, — я усмехаюсь, — дебил, да? Как будто ее бы там приступ ебнул от того, что к ее малышу пристал странный чел. Короче, он купил мне мороженое, — я открываю глаза, — а потом захотел, чтобы я ему отсосал. Отсосал, блядь, за ванильный рожок, — мне становится смешно, потому что даже для шлюхи это было бы оскорбительно. — Знаешь что меня спасло? Меня нашли дворовые пацаны, которые собирались избить, — я выдыхаю, — и меня избили, хорошо так, бля, отхуячили, но… Сука, я был им благодарен, — я сглатываю, потому что сам готов разрыдаться, — и он говорил… говорил… а потом отец…       Я сжимаю руку Джо крепче и откидываю голову назад, потому что парни из Брикстона не плачут. Мне приходится выдохнуть медленно, через рот, чтобы собраться наконец с силами, чтобы покончить уже с этим дерьмом.       Ничего, бля, такого не случилось, и я знаю, что с другими пацанами, с девчонками бывали вещи и похуже, но дело было не в этом. Дело, бля, всегда было в том, что в Сиене никого не ебнул инфаркт, что она не позвонила этим вечером, не спросила, все ли в порядке с Полли, пока я подыхал от боли с пакетом замороженного горошка на голове. Я тогда понял, что никто меня не заберет в Италию, что отныне я предоставлен самому себе.       — Все нормально, — заключаю я, — потом все стало нормально, — я усмехаюсь, будто стараюсь и себя в этом убедить. — Отец справился, бля, с моим воспитанием, и мы неплохо жили. Меня так больше не мудохали, — я улыбаюсь, — ну а потом… я познакомился с Миком, потом встретил Джона Мэллора. Знаешь этого жида?       — Мудак, — Джо двигается ближе, и наши носы сталкиваются, — хватит называть меня жидом.       — Я не обижаюсь, когда ты говоришь, что я кретин.       — Ты не кретин.       — Тогда не пизди об этом каждый раз, когда я…       Я чувствую его дыхание на своих губах и затыкаюсь. Мы сталкиваемся как-то нелепо, будто это случайность, но вся правда в том, что изначально было понятно — ни хуя, не-а… То есть… Когда вы ощущаете чей-то нос рядом со своим носом, вы знаете, что за этим последует (кретину понятно, олигофрену понятно).       Я чувствую его сухие, обветренные губы, табак и водку из гримерки, неумелый и податливый язык. Я напираю, открываю рот шире, и кончик носа скользит по его щеке. Я не знаю, сколько мы целуемся, прерываясь лишь на короткие выдохи, потому что оторваться друг от друга становится вдруг страшно. Мне не кажется это ненормальным, просто… просто сейчас вроде хорошо… Я отпускаю его руку, и моя ладонь снова на его щеке, движется к напряженной шее. Пальцами я цепляю край жилетки, и его пульс отдает мне прямо в запястье. Еще немного, и я почувствую возбуждение, и эти ебучие кожаные штаны… но, сука, Джо… он так красив...       — Тебе надо сходить к дантисту, — я наконец отрываюсь.       — Прости, в следующий раз подготовлюсь получше, — Джо дышит тяжело и смотрит ошалело. — Нам надо возвращаться.       — Нет.       Мы отдаляемся друг от друга, потому что, наверное, оба понимаем, что продолжать сосаться на крыше «Бонда» — полное безумие. Рано или поздно Мику надоест пиздеть с журналистами.       Я укладываюсь на спину, забрасываю руку под голову, и Джо снова сплетает наши пальцы. Звезд ни хуя не видно, вот что… Понятно, почему Лорка не был в восторге от Нью-Йорка.       — Расскажи мне про своего брата, — выдыхаю я. — Тебя ведь тоже мучают кошмары.       Я слышу тихий смешок, потом замечаю краем глаза огонек. Джо курит.       — Секунду.       Мне все же приходит притянуть его к себе, и он ложится на мое плечо. Наши руки снова сплетены, он пялится в это бестолковое холодное небо и курит, курит, курит… Я жадно вдыхаю этот запах.       — Я почувствовал, что что-то случилось, — говорит Джо, — учился тогда уже в художке… Дэвид — он… Я говорил тебе, — он усмехается, — что в частных школах бывали разные истории, но я и Дэвид… Мы были вместе, понимаешь? Он мог постоять за меня, я мог постоять за него. Не знаю, что случилось, — Джо выпускает дым, устраивается поудобнее, и я использую этот момент, чтобы уткнуться носом в его кудри, — не знаю, что… — он явно притормаживает, — но в один момент, понимаешь, появилась свастика, Гитлер… Он этим ублюдком всю комнату завесил. Чел, бля, с именем Дэвид.       Я усмехаюсь.       — Наши дороги разошлись, с родителями он тоже разосрался… Говорил, что хочет лечить стопы… стопы, бля, — Джо размахивает сигаретой. — Они делали ставки на нас обоих, но мы оба просрали скачки… А, — он отмахивается, — это уже неважно. У Дэвида начались какие-то проблемы с башкой, понимаешь? Он стал нелюдимым, занялся какими-то практиками, — и снова он отмахивается, — пока… Я был в своей художке, когда мне вдруг захотелось ему позвонить, узнать, как дела… как с тобой сейчас, когда ты ушел.       Джо выпускает дым, задумывается, и мне приходится чуть приподняться, поцеловать его в лоб (сука, я только сейчас понимаю, насколько я пьян, насколько это естественно). В ответ он резко подается вперед, и его губы мажут по моему носу. Я улыбаюсь и отваливаюсь обратно на крышу.       — Дэвид не брал трубку, потом родителям сказали, что и в общежитии он не появлялся. Мы поехали туда с другом… Мы… Мы должны были его найти. Я знал, — Джо сильнее сжимает мою руку, — что ничем хорошим эта история не кончится. Человек пропал, а всем насрать… Его не искал никто, понимаешь? — он хмыкает. — Можешь, бля, такое представить… Сын дипломата. Так вот, — и снова вздох, — мы нашли его в парке уже мертвого, в какой-то, блядь, постройке. Он пролежал там три дня. Я… там… Я не стал говорить родителям, как он выглядит, и на опознании позже я был один, — я знаю, что Джо сейчас закрывает глаза. — Мне было шестнадцать, Пол, и я опознавал труп собственного брата, который выпил, бля, сто таблеток аспирина, чтобы уйти из этой жизни. Ты знаешь, я считал его трусом, а он…       Я не знаю, что сказать. Это было в прошлом, Джо… Нет, ни хуя — как и для меня, все осталось в настоящем, в этих ебучих кошмарах, в воспоминаниях, в его песнях. Я только прижимаю его крепче к себе, целую макушку, пахнущую воском и табаком, да касаюсь носом виска. Я, типа, рядом Джо. Я, типа, бля, не скинусь с крыши «Бонда».       — Вот и вся история, — заключает он быстро, потому что, наверное, парень, который копал могилы, тоже не может плакать. — Нам нужно идти. Не хочу, чтобы…       — Да.       Мы лежим еще минуту, а потом Джо встает первый, отряхивает одежду, приглаживает волосы. Я знаю, о чем он: не хочет, чтобы кто-то нарушил этот момент, который принадлежит только нам двоим. Может, мы и вовсе впервые откровенны друг перед другом.       Джо помогает мне подняться, поправляет волосы, и со стороны все выглядит так, будто мы готовимся к концерту. Только, бля, без шуток, в полном молчании.       Я не хочу представлять, что сейчас буду люди, бля, какие-то вопросы, снова выпивка и… Я замираю у выхода с крыши, беру его за руку.       — Ты ляжешь сегодня со мной?       — Конечно, — он вскидывает брови. — Без проблем, чел.