Шестая

      Зеон сдержал обещание, и через пару дней я стала обладательницей двух драгоценных лошадей со слюдяными гривами и золотистыми боками в лазурных прожилках. Уверена, никто из девочек в доме — да что там в доме, во всей стране! — никогда не владел таким сокровищем. Я развязала тесемки на мягком кожаном мешочке, вынула их на свет и обомлела. Они были краше всего, что только могло нарисовать мое воображение, еще не выхолощенное монотонным шитьем и перебором стеклянных бусин.       Зеон следил за моей реакцией, развалившись в густых зарослях плач-травы. Ее высокие, покрытые млечным соком стебли липли к моим голым локтям и коленям, вызывая противный зуд. Но я не смела спросить у своего нового друга, зачем он увел меня так далеко от канала. Мне было тревожно не видеть желтоватых порогов дома и не слышать голосов слуг, а еще я опасалась, что мне достанется от Хасы, если кто-то вздумает меня искать, но золотые кони в мокрых от благоговения ладошках помогали мне обуздать страх.       — Я правда могу с ними играть?       Зеон медленно кивнул.       — Конечно, теперь они твои.       Играть под его немигающим взглядом не выходило, потому я просто сжимала лошадок в руках, чувствуя, как черные глаза буравят мне темечко. Зеон подсел ближе.       — Давай вместе.       Он перехватил мои руки и опустил яшмовые фигурки в траву. Под его сухими ладонями моя кожа вспыхнула, а загривок, напротив, обдало холодком. Зеон погладил мягкими подушечками по-птичьи выступающие косточки на моих запястьях.       — Ты знаешь, как их зовут? Гелиос и Солярия. Это жеребец и кобыла.       Он показал мне, как они могут играть вдвоем. Я уже видела такие игры прежде, но еще не знала их значения. По весне на замшелых берегах канала им суматошно предавались бородавчатые жабы с раздутыми розовыми зобами, пока камень, пущенный меткой рукой Яниса, ни убивал самца. Самке оставалось лишь панически выскребаться из-под раскуроченной тушки, чтобы нырнуть в спасительный поток. Иногда Янис успевал добить и ее.       Зеон потянулся и невзначай сдвинул край моей туники, оголив острую коленку. Осуждающе прицокнул, погладив мелкие ссадины на ней.       — Ты ведь девочка, Юон. Разве мать не говорила тебе, что ты должна беречь свою красоту? Тебе нельзя портить кожу. Ты должна быть безупречна, иначе никто не захочет взять тебя.       Рука Зеона все скользила и скользила по мелким царапинам, настойчиво забредая на чистую кожу под краем туники. Бедро покрылось частыми мурашками, как бы я ни пыталась делать вид, что ничего не происходит, и мое внимание полностью поглощено лошадками. Мне мучительно захотелось вернуться к каналу и опустить в него ноги, чтобы до крови растереть их глиной и песком.       Зеон нервно хмыкнул, и вспоминая этот звук теперь, я вижу единокровного брата таким, каков он был: двенадцатилетним мальчишкой, которому вот-вот предстояло окончательно расстаться с детством и вступить во взрослый мир, где для него не определили никакого места.       Зеон родился тремя месяцами раньше Гилтаса — и на три месяца раньше него встал на ноги. На три месяца раньше надел золоченые сандалии и на три месяца раньше просунул их в высокие стремена лишь за тем, чтобы быстрее домчаться к своему пределу. Он мог опережать Гилтаса во всем, но под ногами того был древний, утоптанный гордыми поколениями песок, а под его собственными — зыбкая пустота. Красота Ндеи неумолимо увядала, а вместе с ней и расположение господина к старшему из валадзи.       Хуже того — увядал и сам господин, и Зеон знал, что однажды неизбежно настанет тот день, когда ему придется остаться с Гилтасом наедине. Он был напуган куда сильнее меня, но в тот момент мне казалось, что колкие кристаллики страха зудят лишь под моей кожей. Зеон рыкнул, изгоняя неуверенность из голоса и мыслей, и задрал мою тунику выше.       — Юон?       Голос старшего брата докатился до нас, отскакивая от гладких орешников. Зеон вздрогнул и оттолкнул мою ногу. Секунду он напряженно всматривался в редкие просветы меж тесно стоящих стволов, затем криво усмехнулся, облизав сколотый зуб, и встал.       — Кажется, тебя ищет Гилтас. Иди к нему, — я вскочила, готовая припустить на зов, но единокровный брат поймал меня за плечо. — Он рассердится на тебя, если узнает, что ты играла со мной. Ты ведь не хочешь злить Гилтаса?       Ему не было нужды увещевать. Я чувствовала, что наша игра среди плач-травы была плоха, куда хуже тех забав, что делили со мной Янис и Лидей. Что-то в ней было не так, и я твердо знала, кто понесет наказание за эту оплошность. Это мои щеки горели огнем от пощечин Хасы, когда огненные осы из разоренного Янисом улья искусали мне руки. Это мои волосы трещали в ее кулаке, когда Лидей утопил в канале перламутровые бусы матери.       Мальчиков не карали.       Зеон отступил в тень, и я кинулась на крик Гилтаса — все более взволнованный и нетерпеливый. Ноги несли меня, не разбирая дороги, и хлесткий кустарник исцарапал мне руки. Теперь я знала, что должна их беречь, и от тонких алых полос, исполосовавших кожу, мне сделалось горько. Я вышла к каналу, пряча их — и глаза.       Гилтас рыскал среди папоротника, втаптывая в грязь хлипкие гнезда трясогузок. Желваки играли на его скулах, едва не вспарывая кожу. Он вырвал с корнем несколько остролистых кустов и замер, вперившись в мутный поток. Под его темным полыхающим взглядом мог бы вскипеть весь канал.       Старший брат спрыгнул в воду и зашарил в ней руками. Его глаза раскрывались все шире, пока на дне разверстых зрачков не заплескалось безумие.       — Гиса…       Он обернулся так резко, что собственный хвост хлестанул его по щеке. Смуглое скуластое лицо исказилось от гнева. Гилтас выбрался на берег и в один гигантский прыжок подскочил ко мне, чтобы с силой встряхнуть за плечи.       — Где ты была?!       Я сжалась в его руках в дрожащий комок.       — Где?!       Его ногти впились мне в кожу — Гилтас был вне себя.       Как и предупреждал Зеон.       Я поняла, что натворила нечто по-настоящему ужасное, и редкие беззвучные слезы против воли покатились по моим щекам. Я знала, что от них опухнут веки и покраснеет нос, и Хаса непременно заметит это, а значит, в Чертоге ее ладони снова обожгут мне лицо. Я знала, что духи пустыни забирают тех, кто льет в песок напрасную влагу. Я знала, что моя мать никогда не плачет, и я должна быть достойна той жертвы, что она принесла ради моей никчемной девчоночьей жизни.       Я все это знала, но не могла перестать, раздавленная грузом неизъяснимого стыда, который выпал мне на колени из кожаного мешочка вместе с яшмовыми лошадками.       Гилтас отпрянул.       — Что стряслось?       — Ничего.       Его руки грубо сжали мое лицо — и я впервые почувствовали в них силу, с которой не могли совладать даже взрослые слуги. Боги поступили опрометчиво, вверив ее Гилтасу.       — Что с тобой произошло?       — Ничего. Ничего! Мне просто не нравятся жабьи игры!       Я вырвалась из его хватки и бросилась к дому, взмыла по выскобленным ступеням и ворвалась в Чертог. Мне казалось, что женщины тут же разоблачат меня, раскусят секрет, который я принесла из сада в судорожно стиснутых кулачках. Но никто из них даже не поднял глаз от шитья. Хаса продолжила сидеть у ног матери, толкуя той послание, оставленное на стенках глиняной чашки крепким травяным отваром.       Одна лишь маат-чии громко всхлипнула из своего угла. Я обернулась и вздрогнула. Скрюченная, по-собачьи припавшая животом к полу, она глазела на меня, широко раззявив свой безобразный рот, и в ее мутных глазах ясно читалась жалость. Даже зарывшись с головой в одеяла, я чувствовала на себе этот скорбный, почти оплакивающий взгляд, и дрожала под ним, точно охваченная лихорадкой. Изнуренная страхом и стыдом, я провалилась в мреющий полусон. В нем я терла колени, и розоватые ссадины на них вздувались синими ветвистыми жилами, какие проступают на мертвых телах, брошенных на жаре.       Детская память коротка, и рассвет стер часть моих тревог. Женщины вокруг занимались привычными утренними ритуалами: умывались над широкими медными тазами и густо подводили веки сурьмой, втирали в волосы масла и заплетали друг друга. Вяло клевали горячие хлебцы и сетовали на лунную кровь. Евнухи сонно пожевывали полоски вяленой конины, скользя равнодушными взглядами по оголенным животам и ягодицам. Лидей гадливо морщился, вполглаза подглядывал за тем, как Гиза заправляет необъятные груди в шелковый лиф.       Мать и Хаса еще не явились из опочивальни, и Чертог полнился ленивым перемирием праздных женщин. Никому не было до меня дела, разве что Мезе наступила мне на пальцы, пробираясь к умывальному тазу. Солнечный свет искрил на вышитых гладью покрывалах, золотил песочные меха, и я поверила, что все горести остались во вчерашнем дне, уже таком далеком, будто меня отделяла от него целая вечность.       Я потянулась, просунув руки под подушку, и нащупала бархатистый мешочек. Сквозь тонко выделанную кожу мне в ладони воткнулись острые копытца.       Сердце застучало в горле, и все краски утра вмиг поблекли. Я поджала колени к подбородку, не смея шелохнуться. За моей спиной тонко звякнули браслеты, и пальцы Ндеи невесомо коснулись моих волос.       — Зеон передал тебе твои игрушки. Он будет ждать тебя сегодня в саду.