Шестая

      Зеон всегда приходил в самый нестерпимый полуденный час, когда свирепый зной душил все живое даже под кронами сада, заставляя ярко-оранжевые цветки вдовницы льнуть к земле, а слуг — искать спасения в прохладных залах дома.        Это обескураживало меня. Я знала наизусть все сказки Расписного чертога, и в них зло выжидало ночи, чтобы подкрасться к людям. Под ее покровом коварные африты воровали детей у строптивых жен и подкидывали им ненасытных глиняных големов, которые вместе с молоком высасывали из гордячек всю красоту. С наступлением тьмы из песков приползали джинны со скорпионьими хвостами и жалили заигравшихся у канала девочек, отчего те спустя много лет рожали своим мужьям огромные яйца, наполненные ядовитыми пауками. Дряхлые наги пробирались в постели юных дев ночью, чтобы забрать себе их гладкую кожу и плодоносные чрева.       Духи, демоны, чудовища и колдуны — все они были бессильны под солнечными лучами, и потому вид ухмыляющегося Зеона, омытого полуденным светом, был мне совершенно дик.       Сад перестал быть для меня вечнозеленым сказочным царством, и я сбегала из него, как только жабьи игры единокровного брата подходили к концу. Увы, они часто затягивались, перемежаемые его нескончаемыми жалобами на Гилтаса. Он выплескивал застарелые, перегнившие в ненависть обиды, запуская пальцы глубоко под мою тунику:        — На десятые именины отец преподнес мне седло из телячьей кожи. Видела бы ты его! Его арчак смастерили из столетнего бука и стянули сыромятными жилами, а луки расписали золотом и малахитом. В таком седле мог бы ездить хоть царский сын, но ваш полоумыш, Юар, натер ему изнанку свиной кровью и полынью, и мой конь тут же скинул и втоптал его в грязь. Я не успел проехаться ни разу! — пальцы Зеона безжалостно вонзились в меня. — Полоумыш не полез бы ко мне сам, уж больно тонка у него кишка. Его надоумил ваш старший, а когда я пошел к отцу за справедливостью — загнал меня в сад и выбил зуб на глазах у слуг.       Я знала, что он не врет. Только слово Гилтаса могло принудить Юара обидеть лошадь — пусть бы ее седоком и был презираемый братьями Зеон. Мне было тяжко это признать, но Гилтас поступил дурно по отношению к ним обоим, и я поняла, что жабьи игры — мое наказание за его преступление. Уже тогда я чувствовала, что Зеон жаждал вовсе не моего костлявого тельца с трясущимися коленками, а мести Гилтасу. Ради его страданий он был готов слушать мою сухую икоту и смотреть в скривленное обезьяньей гримасой лицо, мараться в липких прозрачных соплях, которые я слизывала с губ и растирала кулаками по щекам.        Возможно, происходящее было ему также мерзко, как и мне, и он ожесточенно тер ладони песком — как я терла им свои колени. Возможно, он убеждал себя в том, что не делает ничего дурного, как уговаривала себя я, выскальзывая из Чертога с проклятым мешочком под туникой. Человеку нужно верить в свою правоту, ведь это единственное, что он сможет бросить на бронзовые весы Ямаха, когда тот вознамерятся взвесить его душу. Зеон отчаянно искал себе оправдание, надеясь вычистить им совесть с той же легкостью, с какой жесткая щетка снимает сосущего гнуса с лошадиного крупа.       И, конечно же, он его нашел.        — Ты знаешь, что случится с тобой, когда ты выйдешь из Чертога взрослой женщиной?       Я прекратила мять мясистый стебель плач-травы и с опаской посмотрела на единокровного брата. В этот раз он пребывал в созерцательном настроении, и его руки почти не касались меня.       — Тебя выдадут за незнакомца, и ты больше никогда не вернешься в этот дом.       Я невольно обернулась назад, туда, где за непроницаемой стеной орешника скрывались выбеленные солнцем стены нашего дворца. Пусть мне были открыты только Расписной чертог и опочивальня матери, я знала его весь наизусть. Он разговаривал со мной на языке фиолетовых гематом, шершавых мозолей и глиняных табличек, которые Гилтас, Юар и Рамаях выносили из тренировочных залов, конюшен и библиотек. Дразнил меня ароматами специй на ладонях кухонных слуг и хитрил со мной диковинными сплетнями из кабинетов отца. Смешил сморщенными младенцами, которых изредка выносили из родильных покоев, и пугал таинственной омывальней, куда унесли, накрыв муаром, одну из наложниц, в чьем чреве намертво застряло дитя.       Я не знала имени тех земель, где высилась его мраморная громада, не ведала, как зовут дремотные илистые реки, что питали его каналы. Вся моя вселенная замыкалась на нем, а все человечество для меня состояло из его обитателей.       Разумеется, Зеон это прекрасно знал.       — Твой благородный муж может оказаться стар и безобразен как Настас. Ты когда-нибудь видела его, нашего ключника? У него огромный горб, весь покрытый мокрыми язвами, которые нужно вечно сушить квасцами и прижигать, чтобы гниль не пошла дальше в кровь. А из его пасти воняет, точно из выгребной ямы, — Зеон сочувственно качнул головой. — Если тебя отдадут за такого старика, тебе придется целовать его и рожать ему детей, а если ты разонравишься ему, то он станет груб и жесток, — он перебил меня, верно угадав готовое сорваться с языка возражение. — Гилтас будет далеко и не сможет тебя спасти. А может, ему и вовсе не будет дела до твоих бед, ведь у него будет красавица-жена и целый гарем наложниц. К чему ему будешь ты?       Мои губы задрожали.       — Я не хочу замуж за горбуна! Не хочу его целовать!        Глупая, глупая девчонка. Сейчас я поражаюсь тому, как легко мне было запудрить мозги. С равным успехом Зеон мог сказать, что меня отдадут на съедение пустынным шакалам. Тогда я еще не знала, сколь ожесточенные торги ведутся за красивые сосуды, до краев наполненные драгоценной кровью древних семейств.       — Я не хочу уходить отсюда!       — Но тебе придется, — вздохнул Зеон. — Ты ведь не Антрациклит, а всего лишь дочь из нашей семьи. Тебя продадут высокородному мужу, чтобы наш Дом стал еще богаче и могущественней.       — Я хочу остаться здесь!       — Если бы у нашего отца были младшие братья, тебя могли бы отдать кому-то из их сыновей. Так иногда делают, чтобы сохранить в семье хорошую кровь. Но, увы, у тебя нет двоюродных братьев, — Зеон облизал многострадальный резец и принял задумчивый вид, — правда, есть единокровный.       Я заерзала, пытаясь уразуметь, к чему он клонит.       — Ты хочешь, чтобы нас поженили?       Раскосые глаза гневно сверкнули.       — Этого должна хотеть ты! Или ты хочешь, чтобы тебя покрывал и бил вонючий старик?!       Разумеется, я не хотела ничего, связанного с дряхлыми старцами. Старость в лице слепой, скрюченной и почти утратившей человеческий облик Клеи пугала меня. В сравнении с ней смешливый Зеон был не так плох. В конце концов, он подарил мне яшмовых лошадок, а из его рта совсем не смердело.       Кроме Расписного чертога мне было негде укрыться, и я научилась шнырять по нему беззвучно и незримо, точно тростниковая мышь. Я старательно обходила бряцающие подносы, хрупкие миски и ящички с рассыпчатым бисером — все, что могло опрокинуться, разбиться или рассыпаться, выдав мое неуместное присутствие обитательницам Чертога и особенно Хасе.       И все же какая-то часть меня надеялась на разоблачение. Я ждала, что мать вскинет проницательные глаза, приглядится и, недоуменно сведя тонкие брови, подзовет меня к себе. Разглядит ближе расчесанные в кровь колени и обкусанные пальцы и обо всем догадается. Вопреки тому холоду, что стоял между нами, я видела в ней единственное спасение и безмолвно взывала о нем.        Увы, мать осталась слепа и глуха, полностью поглощенная нескончаемой партией в сенет, состоящей из косых взглядов и перешептываний гарема. Хуже того, прежде слишком гордая, чтобы заискивать перед ней, теперь Ндея охотно садилась у ее ног, чтобы подавать и распутывать мотки ниток. Ее внезапное дружелюбие насторожило мать и приковало все ее внимание к давней сопернице. Даже вездесущая Хаса утратила хваленую бдительность, вынужденная неустанно приглядывать за напитками и яствами своей госпожи.       Я осталась наедине с яшмовыми лошадками. Чертог будто обезлюдел, хоть женщины сновали по нему до самого заката и даже с наступлением тьмы продолжали шептаться с говорящими костями. Сыры и фрукты утратили всякий вкус, и вскоре я вовсе перестала притрагиваться к ним.        Щипки Мезе больше не причиняли боли.       Молочные бельма Клеи не вселяли дрожь.       Песни и разговоры не достигали слуха. Потому я не сразу отозвалась на тонкий голосок, капризно тянущий слова:       — Пойдем играть. Мне скучно.       Я отвернулась к стене, расписанной желтоклювыми журавлями. Даже в их грациозном танце мне мерещилась жабья грязь.       — Не хочу.       — Здесь скучно, — настырно повторил Лидей, — а в саду зацвела коробчатка. Юар показал мне, как делать из нее хлопушки.       — Я не пойду.       Лидей обижено надул губы.       — Ты ходишь туда каждый день в самое пекло. Надо идти сейчас, пока не так жарко.       Зуд охватил мои колени и бедра, скрытое тканью лоно. Я засунула большой палец в рот и принялась грызть кожу у ногтя. Брат нетерпеливо потоптался рядом и великодушно предложил:       — Я возьму лошадок. Ты сможешь немного поиграть с ними.       Я прокусила палец до крови и оттолкнула его прочь.       — Я не хочу играть в лошадок, не хочу, слышишь?! Уйди!       Лидей отпрянул, его глаза заблестели от слез — мой отказ уязвил его всерьез.       — Ты просто не хочешь делиться со мной!       Он топал и обзывался, пока Хаса не сунула ему в руки сочный инжир, смерив меня подозрительным взглядом. Но я сидела, опустив глаза в пол и поджав колени к подбородку, и даже скорая на расправу обережница не сумела найти причин для наказания. Младший брат ушел, сердито пиная подушки и кидая на меня мстительные взгляды через плечо.        Лидей был не из тех, кто просто остывал от обид. Я знала, что он подготовит для меня возмездие, но лживая жалоба Хасе мало чем могли досадить мне теперь. К полудню я совершенно забыла о нашей стычке и, спрятав под туникой кожаный мешочек, крадучись направилась в сад.       На пороге меня поджидал Гилтас.       Он сидел на ступеньке, подперев сбитым кулаком подбородок, пока Лидей вис на нем, отчаянно стараясь завладеть его вниманием. Гилтас легко повел плечами, скидывая его с себя. Как и Зеон, он еще не считался мужчиной, но мало кто дерзнул бы обратиться к нему как к мальчику. Свое детство он безжалостно скормил изнурительным тренировкам, от которых налилась тяжестью не только его плоть, но и взгляд.       Мне одновременно хотелось запрыгнуть ему на руки и скрыться с его глаз.       Гилтас казался расслабленным, почти умиротворенным, но мое полузвериное чутье было не обмануть — в нем затаилась явственная угроза. Она сквозила в его частом дыхании, незримым крошевом просыпалась сквозь стиснутые зубы, огрызалась подрагивающей верхней губой. Блестела мне черным отполированным базальтом его неподвижных глаз.       — Я же говорил, что она сбегает в полдень!       Лидей так и лучился триумфом. Я попыталась принять беспечный вид хорошей девочки, которая не ведает никаких тревог.        — Куда ты идешь, Юон?       — Я просто вышла поиграть.       — Я звал ее играть вместе, но она побила меня, Гилтас! Она всегда уходит в сад одна, потому что не хочет делиться!       Старший брат подался вперед.       — Чем ты не хочешь делиться, Юон?       — У меня ничего нет.       Лицо Лидея исказилось праведным гневом.       — Она врет! Врет! У нее есть игрушки — красивые золотые лошадки с прозрачными гривами! Она прячет их под подушкой и берет в сад, — его голос сел от душной густой зависти. — Я хочу таких же! Пусть Юон отдаст их мне, скажи ей, Гилтас!       Моя ладонь против воли метнулась к сокровенному мешочку под одеждой. Гилтас не шелохнулся, только резко сузил глаза и подтолкнул сопротивляющегося Лидея к дверям. Дождавшись, когда младший, шмыгая носом, скроется внутри, он произнес:       — Когда-то их был целый табун. Мне казалось, что я сломал их всех.       — Ты зря поступил так, — проблеяла я, заставив брови Гилтаса взметнуться к кромке затянутых в хвост волос. — И зря испортил седло.       — Почему?       — Потому что я хочу стать женой Зеона, когда вырасту.       «Чтобы остаться в этом доме, рядом с тобой и нашими братьями», — хотела докончить я, но верхняя губа Гилтаса задралась, обнажив зубы, и слова застряли у меня в горле. Старший брат встал, пригвоздив меня к месту совершенно диким, нечеловеческим взглядом. Мгновение что-то страшное набухало и рвалось в нем гнойным струпом, а затем он бросил:       — Что ж. Ступай к нему, если так, — и, развернувшись, двинулся прочь.       — Гиса!       Брат не обернулся, и, проглотив слезы вместе со своим разбитым сердцем, я спрыгнула со ступеньки, обожгла ступни о раскаленную мраморную крошку и поплелась к липким зарослям плач-травы. Сад провожал меня к месту заклания с царскими почестями: кланялся отгоревшими цветами вдовницы и сыпал под босые ноги бурыми слезами зиры, пел скорбным многоголосьем высоких крон и стоял навытяжку морщинистыми стволами шелковиц.        Я чувствовала, как среди его теней по моим следам крадется Ямах.