Arte contemporanea

      Инчхон — пересадка в Дохе — Венеция.       — Ты серьезно хочешь смотреть на железки, вбитые в доску?       — Это называется инсталляция.       — Ага, — Хи Сун больше ничего не добавляет, а так хочется.       Хочется сказать, что это всё ерунда на постном масле, но только куда более прозрачным языком, без намеков. Коротко и сердито. Как можно переваривать современное искусство? Кто вообще решил считать это искусством? Не дано понять — хорошо, не буду спорить, но и лезть с этим тоже не надо.       Но Ин Хо другое дело.       Шелк черной рубашки липнет к коже, как вторая тень. Две верхние пуговицы расстегнуты, ткань разошлась, обнажив ключицы — заметные, с крошечной родинкой между них, — расположение которой Хи Сун знает наизусть. Брюки, что были утром идеальны, — теперь в складках, мятые. Волосы растрепаны: пряди падают на лоб, чуть влажные у висков.       Закатное солнце просачивается сквозь жалюзи, ложится полосами на кровать, на бедра, обтянутые тканью брюк, на пальцы, держащие смартфон. Там — какие-то вкладки с билетами в музеи, галереи, топ-лист мест Венеции, лучшие рестораны, список достопримечательностей и прочее, прочее, прочее.       Билеты в Академию, где висят полотна Тициана, или в Пегги Гуггенхайм с её современными мазками, что напоминают о хаосе под кожей.       Кстати, о современной мазне. На среду назначен поход в музей современного искусства, потому что толпы должны немного рассеяться. Билеты куплены, а Хи Сун, если честно, не может понять, что в нём такого.       — …Гуггенхайм… коллекция считается одной из лучших в Европе… Скульптурный сад Нашера…       Модернизм, футуризм, кубизм, сюрреализм, абстрактный экспрессионизм… одни «-измы»… Работы Пикассо, Леже, Северини, Мондриана, Кандинского, Миро, Клее, Эрнста, Магритта, Дали и прочих деятелей искусства, признанных многими и непризнанных некоторыми. Неоднозначно и противоречиво — это ваше современное искусство.       Ин Хо прищуривается на свет и отводит лицо в тень, пока Хи Сун аккуратно расстегивает ремешок часов, будто разоружается, и кладет их на прикроватную тумбу. Поджимает губы, зная, к чему уже идет дело, когда вслед за часами муж закатывает рукава. Слишком интимно и прозрачно.       — Ты слушаешь? — Ин Хо приподнимает голову, коротко взглянув на мужа. — У них там Пикассо, Кандинский… даже Поллок.       — Угу, — отзывается в ответ, будто это его совсем не касается.       — «Угу»? — в голосе Ин Хо появляется легкое раздражение. — Это одно из лучших собраний современного искусства в Европе.       Дым выкуренной до этого сигареты оседает на языке горьким привкусом. Ин Хо знает этот взгляд, Хи Сун смотрит на него так всегда — жадно, с тоской под ребрами, что ноет, как старая рана. Ин Хо — блять, прекрасен. Чертовски. В этой рубашке, что уже оголила плечо, в брюках, что облегают бедра, без укладки с чуть растрепанными волосами, что так и хочется запустить в них пальцы и потянуть, пока он не застонет.       Прекрасен в своей обыденности — в том как хмурит брови, изучая карту Венеции, как кусает губы, строя маршруты. Думается только одно — нахуй музеи и билеты; Хи Сун может провести весь отпуск здесь, в номере. Готов целовать до утра, оставлять следы на шее, на ребрах, скользить ладонями по внутренней стороне бедер, пока Ин Хо не выгнется, не схватит за запястье, нуждаясь в большем.       Шаг ближе. Кровать скрипит под чужим весом, но Ин Хо сначала не отрывается от экрана. Только плечо напрягается, кожа под тканью теплеет от близости. Хи Сун тянется ближе, склоняется, губы касаются виска — легкий поцелуй, солоноватый от пота. Пальцы скользят по краю рубашки, расстегивают третью пуговицу.       Ин Хо напрягается еле заметно, едва двигает плечом, будто собирается оттолкнуть или хотя бы возразить. Но не делает ни того, ни другого.       Ладонь ложится на щиколотку, медленно скользит выше, по складкам брюк, оставляя приятное тепло за собой. Ин Хо не шевелится, но косой взгляд вниз — туда, где чужая рука уже добралась до колена, потом выше — говорит сам за себя. Ни удивления, ни запрета.       — Ты мешаешь, — сухо бросает Ин Хо, хотя голос всё выдает — чуть охрипший, тягучий.       — Я помогаю, — спокойно отвечает Хи Сун. Мышцы под его пальцами напрягаются, пока он медленно поднимается по внутренней стороне бёдер кругами — там, где кожа чувствительна даже через ткань.       Смартфон мягко перекочёвывает из рук Ин Хо на подушку; экран все ещё светится, но никому уже не нужен. С губ срывается рваный выдох — такой, какой бывает всегда, когда он сдается. Губы Хи Суна касаются шеи, ключиц; зубы и язык скользят по коже, едва касаясь, оставляют за собой влажный след.       Рубашка распахивается шире — пальцы ныряют внутрь, скользят по рёбрам, по животу, где мышцы невольно сокращаются под касаниями.       — Тише… — слова оседают на коже у шеи. Горячий язык проходится по вене, где частит пульс.       Он движется медленно вверх, к мочке уха; зубами чуть задевая, не кусая, только проводя. Пальцы вовсю рисуют линии на рёбрах, ломаются зигзагами, ощущая, как грудная клетка ходит чаще, как соски твердеют под подушечками, когда он проводит по ним — не сжимая, а кружа, дразня, — пока Ин Хо не выгибается чуть, бедра раздвигаются сами. Но Хи Сун не спешит. Ладонь плоско лежит на животе, чувствует, как низ живота дергается под ней в такт дыханию.       Ин Хо тянется — рука в волосы Хи Суна, перебирает пряди, тянет слабо, но настойчиво, прижимаясь ближе. Губы сплетаются лениво; языки касаются не сразу, а скользят, пробуя вкус — соль от кожи, горечь табака, сладость от невысказанного. Медленно углубляют, впиваясь, но не жадно, а растягивая удовольствие. Легкий укус, что вызывает глухой стон, вибрирующий в груди. Ладонь спускается ниже, к поясу брюк, расстегивает молнию; ткань с шуршанием раздвигается, и пальцы лезут внутрь. Касаются через белье, кругами проходятся, обводят вокруг, пока Ин Хо не мычит в рот, бедра подаются вперед, ища, но Хи Сун на миг отстраняется, чтобы посмотреть в глаза. Дурацкая привычка, что так раздражает и заводит одновременно.       — Не торопись, — шепчет Хи Сун, губы снова у ключиц теперь, язык проводит по ложбинке между ними.       Рука возвращается, пальцы обхватывают налившийся член, но не сжимают сильно, лишь медленно, ритмично двигаются вверх-вниз, замирают, кружа большим пальцем по головке, размазывая выступившую смазку. Ин Хо выгибается, впивается руками в плечи мужа, ногти оставляют красные полумесяцы на коже. Дышит судорожно, глотая тихие всхлипы, что слаще фриттелле.       Ладонь скользит вниз медленно, ощущая каждую венку, пульсацию, тянется вверх же с нажимом, но ленивым, раздразнивая вовсю. Вторая рука на бедре, массирует, пока чужие губы к неожиданности Ин Хо оставляют влажную дорожку на груди; язык мажет по соску — влажный, горячий, — чуть всасывает, чуть прикусывает, вызывая дрожь и мурашки на спине.       Ин Хо шепчет имя мужа бессвязно, словно читает молитву, пока тот наслаждается им таким. Тело не слушается, Ин Хо забывает про контроль, шлёт его к черту. В голове ни мысли о билетах, о музеях, только вертящаяся по спирали мысль, что, может, завтрашние билеты сгорят, планы нарушатся, и вариант — провести сутки, никуда не вылезая, — не так уж и плох.       Если уж и современное искусство, то, пожалуй, такое.