Кольца дыма

Дни путешествия путников уже подошли к концу. Бункер, холодный, многолюдный и дикий встречал он новых выживших. Снаружи было холодно. Ветер дул, завывая и возвращая рассказчика в мир каждый раз, когда он задумывался о чем-либо, смотря на то Катю, то на Таксофона, вспоминая события недавно минувших дней. Алексей вспоминал деда Ваню . Того самого странного, на первый взгляд, верующего лесника. Иван был незаменимым помощником для группы. Леша, вероятно, просто бы не справился один. Представьте себе то, какого это защищать свою возлюбленную и непослушного, надоедливого пса одному, стараясь заботиться о их благополучии и защищать от всех невзгод, которые саранча так усердно несла с Африки. Казалось вот совсем недавно все человечество не знало бед и гибели от ненавистных насекомых, которые сметали со своего пути десятки стран, превращая их в забытые Богом территории с кучей трупов, которые, вероятно, уже начали гнить. Никто никогда не узнает, где лежат погибшие, никто никогда не похоронит умерших в страшных муках людей. Единственное, в чем мог удостовериться парень так это в том, что все жертвы умерли мучениками. Да, он не мог судить. Он не мог знать, какого это чувствовать, как твое тело пронзает десятки, а то и сотни жал, заставляя тебя сначала кричать в агонии, а потом безвольно падать, словно ты кукла. Ещё хуже последствия. Мученики превращаются в инкубаторы. Инкубаторы, которые воспроизводят на свет мерзких, крылатых, стрекочущих насекомых. Но единственное, что, наверное, может утешить так это то, что это хотя бы неживые инкубаторы. Люди не мучаются в живую, а только умирая они воспроизводят на свет существ. Подобное Леша видел на примере своего соседа, оставшегося лежать около магазина, испустив там свой дух, но став очень полезным для саранчи. Подобная судьба не коснулась деда Вани. Все вышло абсолютно наоборот. Тянуться к военным в поисках помощи, а в итоге получить пулю в горло из-за их ошибки. Рассказчик вспоминал об этом с горестью, понимая, что если бы не старый лесник то никакой бы Кати, Таксофона и самого рассказчика в бункере не было бы. Да, Алексей натерпелся значительно много как и Катя, бывшая на волоске от близкой смерти. По крайней мере после гибели Ивана оставшиеся из группы хотели надеяться на то, что тело лесника обдуваемо лишь ветрами, а не подчинено заразе, с помощью которых можно воспроизводить на свет саранчу.

***

Из воспоминаний рассказчика перед походом в аптеку: Иван достал из кармана своей кожаной, затертой куртки какие-то материалы. Не глядя, привычными, выверенными до автоматизма движениями. Пальцы — не дрожащие старческие, костлявые кости, а мощные, узловатые, покрытые грязью и запекшейся кровью (и его кровью, и кровью рассказчика). Он прижал бумажную ленту к толстому, пожелтевшему ногтю большого пальца, насыпал из мешочка щепотку темного, почти черного табака, скрутил одним точным движением. Все это он делал без суеты, со спокойствием. Пальцы дрожали. Он поднес цилиндр к губам, провел по нему шершавым языком, запечатывая. Потом чиркнул о коробок серной спичкой. Огонь вспыхнул коротким, яростным вздохом, осветив на мгновение его лицо. Этого было достаточно рассказчику, чтобы подметить черты лица его. Лицо было не морщинистым. Не высохшим. Чувствовалась какая-то сила, безопасность и способность защитить от всего. Глубокая, рваная рана на переносице была открыта на всеобщее обозрение. Впервые, когда группа только встретила егеря, на носу у старика красовался пластырь. Обычный, медицинский, без всякого рисунка, который, обычно, делают только для детей. Густые, нахмуреные брови, которые могли выражать то недовольство, то удивление. А глаза были цвета такого, какого и рассказчик, и Катя не могли понять. Выцветшие какие-то, смешанный синий с бледно-зелёным цветом . Глаза настолько хорошо выражали скорбь и неумолимое желание жить, что хотелось в них утонуть. Казалось, они были бездонными. Грубая, колючая щетина, покрывающая щеки и подбородок. Седые, небрежно лежащие волосы, отрощенные не по воли старика до средней длины. Вероятно, до седины у Ивана были черные волосы. Широкие плечи, ровная спина и осанка, телосложение бойца во всей своей красе, не иначе. Волосы лежали на бок. Видимо гены у Ивана были хорошие, раз к своим годам он даже не облысел и не имел залысин. Егерь затянулся. Глубоко, с присвистом, заставляя тлеть темную начинку. Дым, густой и едкий, вырвался из его ноздрей и рта, но его тут же подхватил ветер, разорвал в клочья и унес прочь. Лесник не выпускал дым кольцами, не забавлялся им. Он вдыхал жжение, а выдыхал — пустоту. Алексей старался не курить. Губить здоровье, а в особенности зубы он не хотел. Хоть они и были жёлтые, но парень старался следить за ними. Он никогда не делал самокруток, считая, что это глупое занятие. Для чего тогда человек придумал сигареты и прочую табачную продукцию, которую можно было легально купить в любой табачке? - Какова цена человеческой жизни? - Она бесценна, Лёшка. После смерти нас ждёт один Господь Бог и суд. Большего не дано. Я верю искренне, мы все рабы божьи, даже ты, атеист,-пробормотал лесник с таким озабоченным видом, что рассказчик на минуту поверил в то, что он служил в церкви. Ваня был верующим. То ли возраст подтолкнул веровать, то ли что-то другое. То ли просто с молодости молился и соответственно возникла вера. - Я не верю в это. После смерти нас ждёт лишь забытье и вечное забвение. - Как знаешь. Я препираться не буду. Разговор был окончен. Ни слова о религии. Ни подробного слова о истинном веровании. Только окончание разговора без желания продолжать его. Сытый голодного не поймет. - Когда все это кончится, дед Вань, у меня все получится с Катей? - Это зависит только от тебя. Катерина толковая девушка, раз выбрала именно тебя. Береги её. Такая истинная любовь даётся только раз. Знаешь, у меня тоже была жена. Умерла. А детей у нас в браке то и не было. Боженька не дал. Леша наблюдал, как оранжевая точка тления пульсирует на кончике самокрутки в такт егерьскому редкому, тяжёлому дыханию. Это был крошечный, живой огонек в этом огромном, остывающем мире. Огонь жизни, упрямо тлеющий в каменном теле. В этом жесте — поднести огонь к губам, вдохнуть дым — была вся его суть. Не слабость, не старческая причуда, в обычное удовольствие в этом чокнутом мире. - Ладно. Пора нам двигать. Рассказчик лишь кивнул, следя за струйкой дыма, что все же ухитрилась подняться вертикально вверх на пару сантиметров, прежде чем ее скосило порывом ветра. Табак пах гарью, пылью и чем-то горьким, вроде полыни. Это был запал их времени. Старик сделал еще одну затяжку, последнюю, глубокую, выжигающую все до тла. Потом щелчком, с какой-то древней, нерастраченной силой, отправил окурок в сторону. Тот, мерцая, описал дугу и исчез в куче серого щебня. -Пошли. Не будем терять времени. Не дай Бог что-то с Катей случится за время нашего отсутствия.

***

Это был последний раз, как Иван курил. А потом, вместо пепла на асфальте от сигареты, около машины лежало тело Ивана, смоченное рыданиями Алексея и кровью, которая очищала этого мученика от всего грешного мира и забирала его в мир иной, дав искупление.