ПТЮЧ

      Стена в свете фар на несколько мгновений окрашивается желтовато-серым, становится различима надпись «единица измерения радости» на оборванном листке. Ниже, где видны следы грязных разводов, фломастером подрисована кривая стрелка — кто-то отчаянно борется за ее жизнь. Не очень понятно, правда, зачем: посвященные дорогу знают как свои пять пальцев, а никто, кроме них, туда и не идет. Антон невесело усмехается: в такие места из «остальных» разве что только случайный прохожий заглядывает — да и таких не сказать, что много, потому что район уж очень сомнительный.       Хотя где сейчас спокойно? Уж точно не там, куда Антон направляется.       Он сворачивает, куда указывала стрелка. Стены заброшенного предприятия давят с обеих сторон, откуда-то на железный бак капает вода, тревожа тишину, ноги то и дело спотыкаются о рытвины в асфальте: не видно ни черта. Чуть погодя на лужах и отчего-то мокрых стенах начинают играть блики —              Антон близко.       О Клубе знают далеко не все, но в определенных кругах тот пользуется геростратовой славой: одни говорят, что это обычный наркоманский притон, другие — что это место встречи молодых людей, шибко верящих в собственную творческую гениальность, третьи уверяют, что это подпольная организация масонов. Как обычно, кто во что горазд, но правда в том, что для каждого Клуб означает что-то свое. Потому что даже если — а надо очень хорошо постараться — его обнаружили случайно, то для того, чтобы остаться, простого любопытства будет недостаточно.       В Клуб просто так не приходят — а если уж пришли, то остаются навсегда. Таковы его правила.       Антон не ищет в Клубе чего-то конкретного, потому что толком не знает, в чем нуждается. Но жизнь с каждым годом становится все невыносимее, и хочется просто куда-нибудь убраться из этого чёртового города, из этой чёртовой реальности. И Клуб для этих целей подходит идеально.       Источником света оказывается довольно милая гирлянда, не вяжущаяся с репутацией этого места, напоминающего двор. Она обернута вокруг пышного дерева, под которым, надрываясь, в микрофон орет патлатый мужик — ему вторит пара десятков человек разной степени безумия вокруг импровизированной сцены. Теперь при свете можно лучше все рассмотреть: взгляд цепляется за разукрашенные различными непотребствами стены, неоновые окна верхних этажей, закрытые ржавыми решетками, и груду мусора, среди которого и автомобильные покрышки, и чье-то платье, и тонна стеклянных бутылок.       Вокруг раскиданы баки, деревянные настилы, коробки из-под овощей, старые подушки — все это выполняет роль одновременно и лавок, и столов, и кроватей. Груда одежды на матрасе с торчащими пружинами вдруг переворачивается на бок, издавая странный рев, и оказывается далеко не молодым мужчиной с нездоровым цветом лица и чем-то вокруг рта. Антон не хочет знать, что это.       Удивительно, но чуть поодаль обнаруживается пара столиков — кривых-косых, но за ними даже сидит молодежь с напитками. Тут и девчонка в рваном всем, с ярко-розовыми волосами и тушью, растекшейся черными полосами почти до губ; и босоногий мужчина с голым торсом, курящий толстую самокрутку; и беззубый, хрипло хохочущий дед, борода которого, помимо колтунов, наверняка обзавелась еще и новыми формами жизни.       Металлическая подъездная дверь приглашающе распахнута — еще одно напоминание, что Клуб обосновался в давно заброшенных, но когда-то живых пространствах. За дверью, обклеенной плакатами с артистами, похабными картинками, какими-то наклейками, этикетками из-под алкоголя и исписанной теми же художниками, что оформляли двор снаружи, поднимается на вид хрупкая, узкая лестница без перил. Воздуха здесь мало, он весь прокуренный, мутный, прилипающий к легким. Под ногами Антона ступеньки поскрипывают, оповещая о его приходе страстно вылизывающих рты друг другу девушек. Он неловко встречается с двумя недовольными парами глаз, чем-то явно затуманенных, и проскальзывает в зал.       В секунду его оглушают ударные и ослепляет сиреневый неоновый луч. Толпа пьяных, потных, находящихся на пике адреналина людей теснит выбивающегося из этого единого организма Антона к стене. По ней же он и добирается до бара, где уже чуть-чуть потише и можно расслышать стук сердца в собственных висках.       — Есть что покрепче? — почему-то хрипит Антон.       Смазливый бармен с забитыми рукавами хитро подмигивает и достает из-под стойки бутылку, выпитую уже наполовину. Зубами вытаскивает символическую пробку, наливает в стакан, пододвигает и с ухмылкой спрашивает:       — Новенький?       Антон судорожно кивает, отхлебывает обжигающую горло бурду и морщится после.       — Что это?       — Наш продукт, — усмехается бармен, — не синька какая-нибудь, ты не подумай.       — Хорошая.       — А то! Андрей, кстати, — какая-то недобрая улыбка не сходит с губ, когда он протягивает руку.       — Антон, — отвечает на рукопожатие и приваливается боком к стойке, оглядываясь.       После пары глотков это нечто нехило дает в голову, и легкая нервозность, что сопровождала Антона, испаряется как по щелчку. Музыка перестает давить на голову, среди излишне выделяющихся ударных удается различить тонкий девичий голос, на грани срыва кричащий очень высоко что-то сопливое. Но людям нравится — и спустя несколько минут Антон подключается к общему настроению, даже что-то выкрикивая в такт. Долгожданное расслабление постепенно захватывает млеющее тело, в которое Антон вливает стакан до конца, а за ним второй, и третий, и…

***

      — Ты что, идиота кусок, совсем ебнулся?!       — Да я не знал, что его так развезет!       — Ага, конечно, блять! Небось из закромов своих достал, снова эксперименты проводить решил? Серому расскажу все, мигом вылетишь отсюда и сторчишься в канаве, уж я-то в этом уверен.       — Да ладно тебе, Арс, чё ты завелся-то…       — Помоги посадить его, ну! Так все, а теперь сгинь отсюда. Эй, малахольный, подъем.       Щека загорается резкой болью, прорывающей завесу дурмана. Голоса вокруг становятся ярче, и Антон, морщась, мычит что-то нечленораздельное, чтобы стало тише.       — Гляди-ка, очнулся?       К лицу прикасается что-то прохладное, на месте хлесткой пощечины особенно приятно; Антон понимает, что это лед, когда вязкая капля падает с челюсти вниз, прямо под ворот футболки. Она оставляет за собой склизкий след, как если бы по его телу пустили улитку. От этой ассоциации Антона передергивает — и внутренне, и физически. Окружающий мир резко давит обилием шумов, от продолжающейся дискотеки, и всполохов яркого света: Антон промаргивается, морщится и фокусируется, наконец, на лице юноши перед собой.       Холодного оттенка глаза — неестественно яркие, словно подведенные тушью — смотрят сурово, изучающе, будто выискивая малейшие намеки на то, что с Антоном что-то не так. Наверное, в этом есть смысл, хотя бы потому, что он сам не помнит особо, что вообще произошло, только абсолютно высохшая гортань и все еще легкая заторможенность приводят к очевидному выводу: он просто-напросто перепил.       Но это не отменяет того, что под этим взглядом Антон себя чувствует как минимум подопытным кроликом.       — Очнулся, — говорит сам себе юноша.       За ним неоновыми вспышками отплясывает свет, а на кирпичных стенах предприятия беснуются крупные тени танцующих. На фоне этой вакханалии, сопровождаемой амелодичным хаосом, его строгое бледное лицо с поджатыми губами и глубокими синяками под неприветливым прищуром выглядит удивительно красивым. Строго очерчивающие контур лица длинные смоляные пряди то и дело освещаются сзади и переливаются разными цветами. Антон скользит взглядом выше и натыкается на пару небольших ушек… Этот парень из Особых, что ли, или просто косит?       — Ты чё, кот? — хрипит Антон не своим голосом. Почему-то жизненно необходимо задать этот вопрос.       Острая бровь взлетает на лице напротив. На его вопрос ответа не следует, ну, если не считать ответом прожигающий взгляд.       — Идти можешь? — вместо этого говорит парень.       Антон прислушивается к ощущениям: тело все еще кажется непривычно воздушным, а голова не до конца избавилась от остатков дурмана, хорошо хоть…       Надежды Антона на сильный желудок умирают так же резко, как к горлу подкатывает позыв. Тошнит Антона, слава богу, в сторону.       — Ясно все с тобой. Жди, — почти равнодушно бросает юноша и поднимается, уходя.       На мгновение Антон опешивает и даже забывает про странное самочувствие: взгляд прикован к отдаляющейся фигуре, стройность которой подчеркивает… юбка.       Длинная прямая черная юбка. Настоящая юбка — прямо как у девчонок. Только редко у какой девчонки из-под юбки выглядывает хвост — длинный такой, пятнистый, наверняка очень мягкий… Во рту Антона аж скапливается слюна от мыслей, как было бы здорово этот мех пожамкать.       — Так, блять.       Это плохая выпивка, непонятно с чем смешанная, так влияет, или он просто головой ебнулся?       С другой стороны, чему тут удивляться, это же Клуб — здесь свобода в полном понимании этого слова, настолько, насколько позволяет их эпоха, то есть очень много. Наоборот, Антон, когда сюда шел, и не думал предполагать, что какой-нибудь из местных фриков будет заниматься тем, чтобы вытаскивать невменяемого его на улицу и приводить в себя. Воспоминания понемногу прорезают вялое сознание — Антон правда благодарен этому парню в юбке, что не оставил его безвольное тело лежать в углу грязного туалета или где-нибудь у стены, где его регулярно бы пинала ногами толпа. А уж Особый тот или нет, вообще не его дело.       Надо будет, когда тот вернется, обязательно сказать спасибо и хоть имя чужое узнать.       — Арсений, — отвечает он, когда Антон, только завидев юношу на горизонте, шатаясь, встает и тянет руку для пожатия. Чужая ладонь холодная, костлявая, до ужаса подходящая и внешнему виду Арсения, и его имени.       — Антон.       Под сканирующим взглядом стоять неуютно — Антон пытается прищуриться в ответ, но Арсению хоть бы хны. Никто из них не спешит отпускать руки, и наверняка со стороны они выглядят странно, может, даже немного агрессивно.       — У нас иногда автобус ходит, остановка за углом. Может, повезет, до дома доедешь.       — Что значит «иногда»? — вскидывается на чужую холодность Антон.       — То же, что и обычно: достаточно редко, как карта ляжет. Одним словом, иногда.       — Я не собираюсь домой.       — Зря, — в голосе слышатся угрожающие нотки, Арсений крепче сжимает ладонь, которая уже успела нагреться, кошачьи уши прижимаются к голове.       Антон прикусывает изнутри губу: Арсений, конечно, очень притягательный — за несколько минут общения это стало понятно, — но какой же заносчивый и неприятный в общении. Все его завораживающие острые черты лица, глубокие глаза тут же приобретают более уродливый оттенок, будто у Антона разбились розовые очки. Темные пряди кажутся грязными, сальными, и только юбка продолжает вызывать интерес, но Антон вниз не смотрит: выдержать зрительный контакт сейчас дело принципа.       Антон вдруг замечает искру интереса, проскочившую во взгляде Арсения. Типичную такую, кошачью, когда игра в кошки-мышки вот-вот обещает начаться. Хмурится еще сильнее: какой-то этот тип мутный, наверняка наркоман какой-нибудь (а кто нет?). С намеком на злость он вырывает свою ладонь из крепкого захвата, обходит Арсения, чтобы даже не касаться плечом, и направляется ко входу в Клуб.       — Спасибо за помощь, Арсений, а сейчас можешь пойти нахуй!       Внутри, за время пока Антон приходил в себя, народу, кажется, только прибавилось. Та странная вокалистка уже покинула сцену, теперь толпа беснуется под какую-то электронщину. Недолго думая, Антон присоединяется ко всем, постепенно чувствуя, как кровь становится горячее, ноги приятно устают, а под желудком взрывается фейерверк эндорфинов и адреналина. Не до конца выведенная доза алкоголя дарит долгожданное отвлечение от насущной жизни — Антону кажется, что он почти счастлив.              Почти. Потому что вредный, но до жути красивый кошак никак не выходит из головы. Он будто бы ему даже мерещится: в людях вокруг, в горячем дыхании сбоку, в случайных соприкосновениях тел в толпе. Везде, короче. А потом, проморгавшись, Антон вдруг понимает, что нет, глаза его не обманывают. Арсений и правда постоянно крутится где-то под боком, словно привлекая внимание. Чужие руки все чаще оказываются на плечах, острый взгляд исподлобья приковывает к себе внимание, а ботинки — которые больше туфли на шнуровке — должны уже вызывать раздражение: так часто шнурки развязываются, просто кошмар, как назло, еще и постоянно рядом с Антоном.       — Тебе бы их снять, — говорит Антон, когда, наверное, в пятый раз видит обтянутые юбкой бедра перед собой — намного лучше, чем у любой девушки. Хвост гуляет из стороны в сторону маятником, гипнотизирует, так и манит прикоснуться.       Антон сглатывает — его выдержка не бесконечная. Ладони потеют, он машинально вытирает их об одежду.       — Эх, — с наигранным сожалением вздыхает Арсений, невинно смотря в глаза, — пол тут грязный слишком. Не хочу грибок подхватить.       — Похвально, конечно, но в такой обуви тоже не дело ходить: провоцируешь всех вокруг, мало ли тут идиотов или просто обкуренных.       — Так ли всех вокруг? — Арсений ехидно вскидывает бровь, заправляет прядку за уши, кокетничая — ну, настоящая кошка! Антон на подобное перестал еще в девятом классе вестись, так что сохранить невозмутимое лицо не составляет труда. Хотя кому он врет.       — Не буду мешать тебе в этом убеждаться. Но если хочешь прекратить мучения, — он кивает в сторону ботинок, — знаю действенный способ.       — Интригуешь.       — Мастерски, — бросает Антон и разворачивается, отходя к барной стойке.       Андрей глядит подозрительно немного, но ничего в нем не указывает хотя бы на наличие стыда за содеянное немногим ранее. Когда тот понимает, что Антон пришел не бить, то и вовсе расслабляется, вновь отпуская нахальную улыбку растягиваться до ушей. До кошачьих.       — Вторая встреча состоялась быстрее, чем я думал, — ехидничает Андрей, завидя Антона.       — Водки дай. — В эти игры играть снова Антон не намерен.       — Ц-ц. У нас тут не церковная лавочка — деньги вперед.       — Это за счет Арсения. Бутылку. Как я понимаю, — теперь настала очередь Антона ехидничать, — бесплатно?       Андрей смеряет его желчным взглядом, но бутылку на столешницу ставит беспрекословно. В этот момент подходит Арсений, и, не успев ничего спросить, оказывается оттащенным за локоть Антоном в сторону.       — Есть тут место потише, посвободнее? — тяжелым шепотом придавливает Арсения к земле, буквально чувствуя, как слабеют чужие колени.       — Ага, туда.       Арсений заводит Антона за плешивую тяжелую занавесь, которую так сразу и не приметишь в темноте. За тканью оказывается каморка — некрупная, но достаточная для того, чтобы в ней помещался небольшой диван, столик и, судя по закоптелому кругу на ковре, кальян. Более детально рассмотреть интерьер не удается: как только бутыль водки опускается на столик, Арсений подается вперед и врезается губами в Антоновы.       Острые кошачьи клычки царапают губы, хвост молотит из стороны в сторону, поднимая пыль: Антон дышит лишь ей и Арсением. Он бездумно шарит по податливому телу ладонями, выправляет тонкую майку из-под юбки, касаясь, наконец, голой кожи поясницы. Арсений жмется ближе, лезет пальцами в Антоновы волосы и на каждую ласку отзывается звучным мяуканьем вперемешку с хриплым дыханием. Удивительный. Абсолютно удивительный: такая заноза в заднице и так кайфует просто от прикосновений.       — Какой же ты, — выдыхает Антон, толкая Арсения на диванчик. Тот падает легко, будто не устояв на ногах, но, как самый настоящий кот, приземляется уверенно, грациозно выгнув шею.       От вида этой картины внутри что-то недобро поджигается и высушивает все к чертям: Антон не может прекратить облизываться, срочно хочется чего-нибудь отпить. Рука сама тянется к водке, откупоривает бутылку — одного глотка хватает, чтобы голову повело, как после удара, но зато в теле образуется непривычная легкость. Антон готов порхать, как бабочка, и жалить — в самом пошлом смысле, — как пчела.       У Арсения в глазах черти и море довольства.       Горячей кожи касаться просто восхитительно. Это Антон понимает, когда стягивает с Арсения майку и получается насладиться тонкой грудной клеткой, поросшей песочными кошачьими волосками. Арсений дышит шумно, много ерзает, но внезапный Антонов порыв придавить его собой он встречает положительно: недовольно мявкает только на наличие на Антоне одежды и обмякает, когда просьбу выполняют.       Собственный член упирается в грубую ткань белья, тычется в плотную джинсу, и на особо неаккуратных движениях Антон шипит от неприятного — или излишне приятного, в таких обстоятельствах очень сложно определиться — трения. Но даже о нем удается забыть, когда под губами оказывается дрожащий живот, который Антон выцеловывает с трепетом — странным для разового секса. Пахнет Арсений кошмарно, Антон натурально дуреет, что голову сносит.       Тем не менее, Арсений, пусть и весь из себя такой дерзкий, неформальный, в состоянии полного кайфа выглядит до ужаса милым. Хочется его так заласкать, чтоб не повадно было потом огрызаться. Собственно, Антон задуманное приводит в действие, вырывая из Арсения непонятный звук, чем-то похожий на мурчание, только очень надрывное. Все его тело будто вибрирует изнутри, в волосы Антону вплетаются цепкие пальцы — интересно, на них растут когти? — а другой рукой Арсений тянется куда-то в сторону. Антон слышит, как Арсений шумно пьет.       Его резко дергают наверх, и опомниться Антон не успевает, потому что в миг оказывается втянутым в поцелуй. Вернее, нормальным поцелуем это сложно назвать, потому что больше похоже на очень развратную демонстрацию чувств посредством языка, губ и слюны. Все, как он любит.       — Ты пиздец, — шепчет Арсений, вжимая Антона в себя еще ближе.       Арсений на вкус, как паленая водка. Антон, наверное, тоже. Вместе они демонстрация слова «секс», «похоть» и всего того, что еще несколько лет назад было под строжайшим запретом на государственном уровне. Ощущение свободы, вседозволенности, безумия покалывает на кончиках пальцев. Антон вдыхает ртом пыльный запах благовоний и их с Арсением страсти и углубляет поцелуй.       Всего лишь шторка отгораживает их от беснующейся толпы. Биты сотрясают стены, и начинает казаться, что Антон сам из них состоит и Арсений тоже. Они и есть музыка, они и есть сумасшествие.       Рука сама собой лезет Арсению под юбку, закатывая ее почти но пояса. Чужие бедра крепкие и до одури чувствительные — Арсения подкидывает на каждом касании. Хвост хаотично молотит по всему, но под пальцами Антона, путающими короткую взмокшую шерсть, подрагивает и замирает. Когда Антон добирается до члена (отсутствию белья он почти не удивляется, хотя сердце от такого едва не выпрыгивает из груди), Арсений вдруг задирает голову и протяжно стонет.              Нет, не стонет. Мяучит.       — Блять, ты, ебаный кот, — шок Антона настолько силен, что он сам становится шоком. Срочно нужно одеяло, чтобы завернуть в него этого кошака и унести к себе.       Острым взглядом Арсений пронзает до глубины души, и непонятно, что тот выражает. Видимо, особенную стадию желания, потому что дальше они вновь сталкиваются языками, Антон срывается на рваные движения, доводящие обоих до хрипа, а Арсений изо всех сил пытается добраться до его члена. Темные пряди прилипают к потным вискам, лбу, шее, в замутненных глазах — ничего адекватного. Господи боже, как же Антон его хочет.       Кончают одновременно. Обессиленный Антон валится на Арсения, в последний момент оперевшись на руку, чтобы того ненароком не раздавить. Теплый взъерошенный хвост опутывает его лодыжку, и от этого становится очень хорошо.       Голова после секса тяжелая, мутная — спасибо водке и накуренному воздуху. Так и манит поспать пару часов.       Сопротивляться этому позыву Антон не умел никогда, а разморенный ласками Арсений лучше не делает, затягивая Антона на диван и укладывая головой себе на вздымающуюся грудь. Как они умещаются — Антону неведомо, но размышлять об этом слишком лень.       Засыпает он на Арсении, с чужими пальцами в волосах и ощущением легкой щекотки от поглаживаний хвостом.

***

      Мыслями к Арсению Антон возвращается постоянно. Причем не ясно, чем именно тот его зацепил: оказанной ли помощью, горячими касаниями, своей фриковатостью или тем, что был Особым. Ну ладно, начать можно как минимум с юбки, которая на высоком, стройном Арсении с красивыми бедрами смотрелась лучше, чем могла бы на многих девушках.       Но ведь не только в этом он был… странным? Хотя тот еще вопрос, как определять уровень странности в месте, куда несумасшедшие просто не явятся. В Клубе с отклонениями все — это известный факт.       Видимо, настолько Антону осточертела его рутинная жизнь, больше похожая на каторгу, что подсознание с облегчением повелось на необычное яркое пятно и протестовало теперь против любых Антоновых попыток от Арсения отвлечься. Именно что «отвлечься», потому что влекло к нему нещадно. Хотелось его увидеть.       Решив не тянуть резину в долгий ящик, Антон спустя всего три дня мучений не выдерживает и идет уже проторенной дорогой в Клуб. Он находится между заброшенной промзоной и спальными кварталами — это далеко не центр, но и до звания окраины не дотягивает, Антон видал и похуже. Главное, что у него прямой троллейбус — до конечной, а там на своих двоих подскочить немного.       К Клубу Антон добирается уже затемно, снова цепляясь взглядом за надпись и стрелку, снова отбивая ботинками ямы, снова ежась от упавшей откуда-то сверху за шиворот капли. Сегодня тише, все тут будто замерло: под гирляндой простаивает одинокая гитара, из мигающего неоном окна почти не слышны басы, столики пустуют — только на матрасе вновь кто-то валяется, недовольно мыча, когда Антон проходит мимо.       Такой Клуб кажется Антону странным, пусть он и был тут всего один раз. Но это место само по себе кричит, что не может сидеть сложа руки, поддакивать общественному мнению, становиться заложником обыденности. Клуб про свободу — да, сомнительную, потому что если до него решат докопаться, то можно этой самой свободы лишиться на несколько лет, но в этом его и прелесть. Здесь все на грани безумия, и Антон пока не уверен, готов ли нырять в него с головой, но раз заявился во второй раз, то все шансы есть. В любом случае он ничего не теряет — уже ничего не осталось.       Он и жив-то сейчас благодаря одной Лизе, и более-менее нормальная жизнь в условиях этого века — тоже ее заслуга. В моменте Антон проклинал свою чуйку за то, что решил приударить за ментовской дочуркой, но знакомство оказалось более чем полезным: сначала с ее отцом, а сейчас и сама Лиза, продолжившая семейное дело, из любой передряги вытащить может. Конечно, стыдно перед ней немного за то, что Антон из раза в раз на одни грабли наступает, но по-другому сейчас не получится, Лиза все понимает.       В последнее время им обоим кажется, что конец этого всего уже маячит на горизонте, но никто не решается ничего сказать. А зачем? В пустую поразмышлять о судьбе, о жизни, загнувшейся буквой зю, Антон может и сам — наедине с собой или стаканом водки, — а с Лизой у них есть только редкие вечера на подслеповатой кухне, пропахшей гарью и чем-то рыбным. Незачем их портить.       На улице больше никого, Антон поднимается наверх. Сталкивается в дверях с каким-то маленьким хмурым кавказцем, одаривающим его подозрительным взглядом из-под бровей. Не удивительно: Антон с учебы, в приличной отцовской рубашке, в полностью адекватном состоянии и наверняка с рассеянным видом — точно «не местный». Но кавказец протискивается мимо на лестницу, ничего не говоря.       В зале играет электронная какофония из колонок, световых лучей в этот раз нет: роль подсветки играет ультрафиолетовая лампа на подоконнике, под которой что-то растет. Антон не хочет знать что, но уверен, что это не рассада помидоров. Пара десятков людей выпускают наружу своих бесов, но даже этого не хватает, чтобы перебить общее вялое настроение. Антон отыскивает взглядом одинокую табуретку, сколоченную явно на уроке труда, и подтаскивает его к бару.       — Ого, вернулся, не ожидал снова увидеть, — Андрей, облокачивается на стойку и лукаво ухмыляется. — Понравилась нашенская? Вырубает пиздец, если еще и добавить…       — Я не за этим, — хмуро перебивает его Антон. Знает он, о каких добавках речь идет — вот так нагло ему наркоту еще не впаривали.       Андрей приподнимает бровь, в его сознании, видимо, вообще не укладывается, что кому-то колоться неинтересно. Если приглядеться, тут же становится заметен и странноватый оттенок лица, и некоторая дерганность тела, и маленькие синяки на предплечьях, когда рукав задирается. Что там ему Арсений пророчил, сторчаться в канаве? Как минимум, доля правды в этом есть.       Антон так Андрею и говорит — тот принимает исключительно оскорбленный вид, морща широкий, чересчур бледный лоб.       — Ну знаешь, святоши вроде тебя здесь редко появляются, сам в Клуб приперся.       Справедливо.       Хотя Антон бы себя «святошей» не назвал. Он и ложки коптил вечерами, и за белочкой порой гонялся, когда совсем невмоготу становилось — спасибо маминым генам. Правда, кто сейчас таким не занимается? Антон не первый, не он последний — просто один из многих, очередной представитель потерянного поколения, на долю которого выпала полная анархия. В таких условия еще хорошо, что он не так часто подворовывает в ларьке и продолжает относительно нормально учиться.       Все познается в сравнении — Антон и правда нетипичный посетитель Клуба. Он, может, сюда и не вернулся бы, если б не Арсений.       — А, так ты за Арсом сюда? Видел я вас тогда, понравился?       Антон на его мерзкую ухмылочку не реагирует, смотрит требовательно прямо в глубокие черные зрачки. Андрей в гляделки играет хорошо, но не выдерживает, глаза закатывает, наливает из графина рядом воду в стакан и со стуком ставит перед Антоном.       — Там, — скучающе кивает он головой на занавеску за баром, — и воду возьми. На всякий.       В каморке душно, непроглядно, накурено чем-то сладким, чем вчера пах Арсений. На том самом диване у стенки, вызывающем приятное томление внизу живота, темное пятно, очертаниями похожее на человека — Арсений. Антон ступает по мягкому ковру, буквально продираясь сквозь тягучий дым, который в легких оседает бетонными плитами. Не думать о самом логичном не получается, хоть Антон и гонит эти мысли прочь.       — Эй, Арсений, ты? — спрашивает для проформы, вряд ли Андрей решил его обмануть — да и смысл?       В ответ раздается сиплое мычание, Арсений приоткрывает рот — оттуда вязкими каплями стекает слюна.       — Ты зачем… здесь? — речь невнятная, чужой взгляд не фокусируется, но голову Арсений в сторону Антона поворачивает и позволяет к себе прикоснуться, чтобы подтянуть повыше.       — Спасибо сказать пришел, увидеться, но ты, кажется, и без меня неплохо развлекаешься. Пей.       Арсений пьет, больше половины разливая на себя. Может, оно и к лучшему: тонкая футболка промокает, охлаждая грудь. Антон трясет легонько за плечо, подсаживает вертикальнее во избежание всякого, и светлые глаза наконец чуть-чуть проясняются.       — Ой, Анто-он, — Арсений расплывается в широкой улыбке, сверкает клычками, носом фыркает как-то по-детски, что совсем не вяжется с его состоянием. Он хватает Антона за запястье, сжимает удивительно сильно и к себе тянет, чтобы в ухо прошептать: — А я тебя ждал.       И вновь заливается хохотом.       Изнутри скребется что-то странное. Антон наркоманов не любит, и это еще мягко сказано. Да, сейчас не баловался только редкий, он в том числе, но… это все же другое. С содроганием приходит воспоминание, как в квартире напротив однажды случился пожар — Витька, старше его лет на пять, известный человек во дворе, поджег дверь квартиры с собственными родителями внутри. Те, конечно, последние деньги ему просунули, выдали, но Витька огонь так и не потушил. Сбежал на радостях оттого, что невыносимая ломка наконец прекратится.       Антону мама потом объясняла про наркотики долго, что нельзя ни в коем случае — а спустя лет восемь сама спилась в хлам, когда отец из семьи ушел. Баловство баловством, но удариться в эту историю с головой ему не позволяло какое-то оставшееся перед матерью уважение, точнее, перед той ее версией, которой она была в его детстве.       — Анто-он, сядь сюда, — капризно тянет Арсений, и Антон присаживается, кладя чужие голени на свои колени.       Арсений обдолбан в край. Сейчас чуть получше, чем когда Антон зашел, но все же. Только он в этом состоянии не становится буйным, неуправляемым, отвратительным, только неправильно трогательным. Антон глядит в эти глаза, по-прежнему лукавые, но подернутые сейчас дымкой, отчего кажутся доверчивыми. Какими-то наивными, ребяческими почти.       Они не друзья, даже вряд ли товарищи, почти чужие люди по сути, проведшие в компании друг друга всего один вечер. Но зато какой!.. Почему-то среди небольшой, но череды партнеров на одну ночь Антону никто так сильно не запоминался, как Арсений. Как Арсений с его хитрыми светлыми глазами, магическими прикосновениями, мягкостью и отзывчивостью, горячим дыханием, которым он награждал правильные решения Антона. Да, они оба были далеко не в трезвом состоянии, но доза была идеальной, чтобы лишь добавить перчинки, а не отключить сознание.       Залезая в чужие штанины спортивок и поглаживая голени, между которыми то и дело мелькает хвост, Антон приходит к выводу, что он бы повторил. Видимо, что-то такое Арсений читает в его взгляде, потому что вдруг тянет на себя с силой и шепчет как-то хищно прямо в губы, запинаясь о буквы:       — Поцелуй меня.

***

      Сериал про доярку из Хацапетовки прерывается балетом. Чайковский, бесспорно, великий композитор, но уже как-то заебал — с такими мыслями Антон вырубает пузатый телек и тяжело вздыхает. Не то чтобы ему была очень интересна судьба этой Ефросиньи, но на работе больше делать нечего. Не работать же. Тем более посетителей сегодня мало — хоть что-то приятное, значит, можно будет взять домой на пару банок консервов больше, макарон еще захватить, а то дома как раз закончились…       До окончания рабочего дня еще пять часов, и можно было бы успеть переписать конспекты, которые Антон взял у Олеськи, но слишком лень. И судоку разгадывать лень. И сканворды. Все лень, кроме как морально разлагаться, тупя в сериал про Хавронью. Теперь и его нет.       Антон мощно зевает, даже не прикрываясь рукой.       Мысли возвращаются к Арсению, как, собственно, и всегда, когда его мозг не занят чем-то важным. То есть большую часть времени.       Так интересно, помимо Арсения, Антон Особых встречал от силы пару раз в жизни. И то, близких знакомств не водил: те слыли достаточно закрытыми, да и ему самому было неловко, хотя в этом плане он придерживается современных взглядов, что Особые — такая же часть общества. Здесь карты раскрывает природная стеснительность и боязнь ненароком ляпнуть что-то неприятное.       Правильно говорят, клин клином вышибают: после их с Арсением, кхм, времяпрепровождения вся неловкость перед Особыми должна испариться вовсе.       Арсений.       Ох уж этот Арсений.       Интересный, красивущий, как черт, с характером и обжигающими контрастами, не покидающий голову бедного Антона ни на минуту. Никогда еще одноразовые (вернее, двухразовые) связи не оставляли после себя настолько яркое впечатление. Секс с Арсением был охуенным, но хочется не только этого: охота до глупых свиданий, красивых слов и простых объятий растет с каждым днем, что они не видятся.       Правда, существует одно «но». Вернее, их наверняка больше, но для Антона именно это «но» самое значимое.       Пристрастие Арсения к веществам.       Наркоманом его назвать язык не поворачивается, потому что Антон знает не понаслышке, как те выглядят и как себя ведут, даже на самых ранних стадиях. И Арсений определенно не наркоман. Но опасений в груди слишком много, они сплетаются стеблями, образуя прочную терновую сеть. Что если ситуация ухудшится и Арсений упадет в это сильнее? Что если потащит за собой Антона, поддавшегося магическому влиянию? Что если ментам вдруг станет не плевать, и никакая Лиза их уже не вытащит?       Хотя нет, последнее звучит слишком абсурдно, они в России или где?       Размышления прерывает сухонькая женщина в видавшем виды брючном костюме. Она просит крупу, тушенку, сигареты, еще что-то — Антон выдает продукты на автомате, чуть было не забывая отдать сдачу.       Вот не до работы сейчас совсем, а эти приложенные усилия, чтоб просто не закрыть лавочку чертям собачьим, даже лишней копейкой не окупятся!       Покупательница уходит, Антон протирает прилавок от несуществующей пыли — образ Арсения уже привычно встает перед глазами. Хорошенький такой, с глазами своими огромными, ушками кошачьими, мурлыканьем, когда Антон особо приятно делает — ну не прелесть ли?       Как его в Клуб занесло вообще? Судя по тому, что Антон об Арсении знает, тот там местный, с барменом вот знакомства водит, причем такие, что не чурается и посылать куда подальше. Очень это все странно.       Несмотря на то, что желание Арсения завалить на ближайшую поверхность, выебать и зацеловать никуда не денется, Антон знает, увидеть его все равно хочется до дрожи в пальцах и тугого узла под ребрами. Просто встретиться, поговорить, познакомиться, наконец, по-человечески и, может, предложить что-то иное, чем просто периодический секс.       О да, Антон сама серьезность. Беспорядок в жизни и в стране уже порядком надоел, пусть хоть в личной жизни все четко будет.       Телевизор неожиданно врубается сам по себе. Антон подпрыгивает на месте, громко матерясь. На экране что-то глючит, мигает, а потом как ни в чем не бывало показывается пиксельная картинка, где эта Зоя-горе-доярка в нелепой одежке улыбается московскому бизнесмену.       Классика, чтоб ее.

***

      Несмотря на все желание, Антон приглашает Арсения к себе только спустя две недели, как только выдается нормальный свободный вечер. За это время в Клуб он наведывался несколько раз, в каждый из которых они, естественно, трахались, но часть встреч занимало уже что-то более похожее на свидания. Антону, например, удалось выяснить, что Арсений ненавидит рыбу и чай, что ни минуты не может просидеть на месте и владеет невероятным набором фактов, которые выдает в самый неожиданный момент. Еще он поделился, что его вид называется сервал (Антон такое название впервые слышал!), у него неоконченное высшее, что он сбежал в поисках приключений из Омска, а здесь познакомился с Сережей, которому помогает с Клубом. На последнем, правда, Арсений как-то странно стушевался, но Антон не придал этому особого значения.       С этим самым Сережей Антон тоже познакомился — это оказался тот кавказец-коротышка, которого он уже однажды видел. Достаточно хмурое существо, но зато сразу видно, что серьезное — один из этих «новых русских», которых в последние годы развелось немерено.       — Ты с Арсюхой только это, аккуратнее давай, он мне еще нужен, — проворчал тот, смерив Антона тяжелым взглядом.       Это было единственным, что Антон от него вообще услышал.       Хорошо, что сейчас они с Арсением вдвоем, без всяких подозрительных личностей.       — Миленько у тебя тут.       Как кошка, вернее сервал, Арсений заходит в квартиру первым, вертит от любопытства головой, морщит нос, обнюхивая пространство. Антон не в курсе, сильнее ли развиты органы чувств у Особых, но если да, просто надеется, что от квартиры не несет никаким душком. А то он вчера лук жарил…       Но Арсения вроде бы ничего не смущает. Он дожидается, когда Антон запрет дверь, и тут же вешается на шею, мурлыча:       — Так по тебе соскучился, не представляешь. Весь извелся, пока ехали сюда, показывай спальню уже.       Вдох выходит судорожным, дрожащим. Антон притягивает Арсения ближе, гладит по спине, по пушистому копчику, откуда начинается хвост — Арсений на этом моменте совершенно неприлично выгибается и издает длительный мявк.       Сейчас бы это чудо звездочкой да на кровать, м-м-м…       — Арс, Арс, ну давай хотя бы руки сначала вымоем, — умоляет Антон, когда бедром чувствует возбуждение Арсения. Отрываться от него такого, румяного, разгоряченного — преступление, но Антон и не пай-мальчик.       — Знаю я тебя, сначала руки, потом ужином накормишь, чаем напоишь, спать уложишь, не дай бог еще сказку прочитаешь. А я тебя хочу, а не сказку! — капризничает Арсений абсолютно несерьезно, оттого ужасно мило.       Антон не выдерживает, чмокает в кнопку смешного носа и легкими похлопываниями по заднице гонит растерявшегося Арсения в ванную.       Вообще, тот в чем-то прав: по плану у него действительно ужин и чай, а после — жаркая ночь, которая, как Антон надеется, перетечет в сон в обнимку до утра. О сказке только вот он не подумал, но если Арсению очень захочется, то он напряжет мозги и вспомнит сюжет «Электроника».       — Арс, ты голодный? — громко спрашивает Антон в пустоту квартиры, обгорелой лопаткой тыкая в шкварочки на сковороде.       — Только если до тебя!       Антон закатывает глаза. Дурак.       Этот самый дурак появляется внезапно вместе с неожиданным поцелуем в шею. Арсений прижимается со спины, сцепляя руки на животе, целует еще раз, гладит хвостом и, очень плохо пародируя порно, говорит:       — Я съем две котлеты, спасибо, дорогая. И картошечки бы побольше, — совершенно отвратительно облизывается он.       — Фу, боже, Арс!       Антон смеется, чувствуя чужую улыбку больше интуитивно. Ему так хорошо, как, наверное, не было никогда, даже в квартире стало уютнее, и на кухне уже не воняет едой, а пахнет ужином. Совместным.       Губы совершенно бесконтрольно растягиваются до ушей. Господи, как же он плывет, мама родная. Кажется, что больше уже невозможно, но нет, враки это все: Арсений вовсю хомячит за обе щеки, ушами двигает от удовольствия, а Антон даже не прикоснулся к своей порции — глаза прилипли к тому намертво.       — Шаст, рот закрой, муха залетит, — явно смущаясь, бормочет тот.       — Не вижу ничего плохого: это просто белок.       Арсений смотрит странно, а после расплывается в похабной улыбке. Бля, Антон, кажется, знает, что сейчас услышит.       — Я знаю еще кое-что, что просто белок.       — Только попробуй сказать про сперму!       Они звучат одновременно. Арсений на это шкодливо сверкает глазами, а Антон, жмурясь и отыгрывая наивысшую степень отвращения, думает, как же ему нравится. Все нравится: и Арсений, и с ним.       — Да блин, Арс, чё у тебя все к сексу-то сводится?              — Я мартовский кот, у меня либидо выше крыши, мне можно, — пожимает тот плечами.       — Мартовский в смысле…       — Родился в марте, — поясняет Арсений. — Это просто удачный каламбур, потому что секс я и правда люблю. Сложно не любить, когда из него большая часть жизни состоит, — чуть помедлив, добавляет он, и Антон цепляется за этот сомнительный кусочек информации, чтобы распутывать клубок дальше.       — Как это?       — А ты не в курсе?..       Растерянность на лице Арсения такая фактурная и объемная, что Антон начинает думать, что правда что-то забыл, причем это что-то донельзя очевидное, например, то, что тарелку из-под гречки нужно мыть сразу.       — Сережа тебе не говорил? Или Андрей? — продолжает допытываться Арсений и прямо на глазах заливается нервозностью. Антон по инерции тоже напрягается.       — О чем мне должен был рассказать Сережа?       — Ну даже не столько рассказать, сколько плату взять за… меня.       — Ничё не понимаю. Ты же не трахаешься за деньги? — пауза выходит длинной. Слишком. — Арс. А-арс, только не говори что… Блять.       — Я все объясню! Просто понимаешь, я когда сюда сбежал из Омска, никого не знал. А с Сережей в поезде по дороге познакомился, он сразу сказал, мол, будут сложности — звонить. Ну я и позвонил, потому что сложностей было пиздец сколько. Он оказался владельцем Клуба, мне там спальное место предоставил, кормить пообещал, даже мне платит: немного, но хватает. — Арсений перехватывает дыхание и каким-то извиняющимся тоном продолжает: — Я же правда, ну, ебливый, так что мне не трудно, а Сережа меня еще и как диковинку презентует: всем же интересно на Особого посмотреть, а тут еще и трогать можно… по-всякому.       — Арс, это очень плохо звучит. Пиздец хуево, я бы сказал. Ты же в курсе, что буквально шлюхой работаешь?       Арсений отводит глаза, и Антон тут же жалеет, что высказался именно так. Только вот в груди металлическая пластина страха и совершенно ебанутая решимость сейчас пойти, найти этого Сережу и набить морду за Арсения.       — Ты, главное, не беспокойся, я всегда настаиваю на защите, даже к врачу регулярно хожу, а как с тобой познакомился, больше ни с кем ни-ни! — Дурак, думает, Антона только это волнует? — На меня и Сережа потом ругался, что все внимание тебе одному…       — Да я ж не об этом, Арсень! Почему именно это? — сипит Антон, перетягиваясь через стол и хватая Арсения за руки. — Ты же не тупой, чё-нить умеешь наверняка, работу бы нормальную нашел.       — Какую работу, Антон, о чем ты вообще?! — в глазах напротив плещется горечь всего мира, обида, отчаяние, и Антон отчетливо понимает, что хочет Арсения от всего этого избавить раз и навсегда. — Я иду по улице, а мне только слепой вслед не посмотрит, и ведь вообще не потому, что я классно выгляжу.       — А должны именно поэтому.       Арсений демонстративно закатывает глаза, цокает языком, но Антон все равно видит: легкий румянец задевает бледные скулы.              — Родиться Особым — это приговор, — бормочет Арсений обреченно. — Я с этим смирился еще в детстве, что ни образования нормального не получить, ни работу. Хоть мордашкой вышел, а то совсем хуево было бы.       — А наркотики зачем?       — Чтобы легче было пропускать через себя людей, — пожимает плечами, — но у нас организм все же отличается от обычного человеческого, зависимость получить в разы сложнее, так что это больше средство отвлечься.       — Ну Арс.       На действительно красивое, давно запавшее в самое сердце лицо ложится темно-серая тень, Арсений тускнеет на глазах, и самое ужасное, что Антон понимает: вот он, Арсений, самый настоящий, самый правдивый. Дерзкий, соблазняющий юбкой кот — это не он, а хорошо продуманный образ, в котором он реального Арсения, дай бог, десятая часть.       Невыносимо.       Он все еще цепляется за Арсеньевы ладони, как за самое важное на свете, тянет на себя и целует в запястья, в каждую костяшку, пытаясь передать весь спектр чувств. Здесь нет жалости, лишь пылкое сочувствие, смешанное со злостью на систему. Арсений, кажется, от такой ласки теряется, упирает взгляд в пол, прижимает уши к голове, медленно водит хвостом по полу, мешая колтуны пыли.       Антон поднимается, чтобы убрать тарелки и поставить чайник. Уже почти оборачивается к Арсению узнать, будет тот кофе или чай, когда слышит тихое, уязвимое, от чего сжимается сердце и разлетается на тысячи кровавых кусочков:       — Ты теперь перестанешь меня любить, да?       От неожиданности чашки чуть было не падают на пол, но Антон вовремя собирается. Странно, он еще не говорил ничего подобного, но внутри ничто не протестует против того, чтобы Арсения любить.       — Нет, конечно. Даже не смей так думать.       Более верных слов Антон еще никогда никому не говорил.

***

      Все следующие дни Антон думает о том, что у него есть два важных дела: набить Сереже ебучку и позвонить Лизе. Решая, что лучше сначала заручиться поддержкой, действует в обратном порядке.       — Привет, Лизок, дело срочное есть, — без обиняков начинает Антон, потому что денег у него не так много, чтобы по часу в телефонной будке стоять.       Лиза молодец, схватывает на ходу, лишних вопросов не задает — ну прелесть! Антон максимально лаконично, но чтобы ничего не упустить, обрисовывает ситуацию, разумеется, Арсения выгораживая и немножечко сгущая краски его положения жертвы. Ну так, для эмоции. Хотя Лиза точно не обладает консервативным мышлением и Особых не презирает, хуже от этого не будет.       Немножко грызет совесть за то, что он привлекает внимание милиции к Клубу, но вспоминает вид Арсения тем вечером, и все сомнения тут же улетучиваются.       — Хорошо, Шаст, я постараюсь придумать, что со всем этим делать. Только не надо никого бить, тебя потом еще отмазывать придется, — деловито говорит Лиза, выслушав весь рассказ. Судя по шуршанию в трубке, она что-то записывает, а потом понижает голос и хитро добавляет: — Я так понимаю, мне вскоре ждать вас на ужин? Имей в виду, я не собираюсь помогать тому, о ком ничего не знаю, так что хочу на твоего парня поглядеть.       — Во-первых, ты помогаешь мне. Во-вторых, договорились, но только после того, как мы этого уебка прижмем.       — Разумеется, — хихикает Лиза, но тут же серьезнеет. — Все будет, Шаст, обещаю.       Антон Лизе верит.       Тем же вечером он вприпрыжку бежит в Клуб проведать Арсения и донести до не него новость. Проблеск надежды в груди придает сил. Неужели у него правда выйдет Арсения вытащить из этого ада, подарить тому настоящую любовь? Антон совершенно по-детски не верит, но знает, что сделает многое, если не все, чтобы так оно и было. Даже странно, что такие мысли не пугают. Они знакомы меньше месяца, да и Арсений совсем не прост, но Антон чувствует, что выдержит. Удивительно. В груди немного щекочет — это тихий голос желания обрести стабильность и покой хоть где-то, хоть с кем-то.       Антон почти счастлив.       В Клубе сегодня жизнь кипит ключом. В последний раз Антон оглядывает приют для тех, кто не смог найти себе места: разрисованные плевками и баллончиками стены, уже ставшую родной гирлянду, старую поломанную карусель, на которой они с Арсением в хорошую погоду могли проводить часы… Всматривается, будто пытаясь навсегда запомнить, в лица гостей, уже не считая их фриками, отмечая в глазах некоторых очевидную муть. Антон рад, что больше сюда не вернется и заберет с собой Арсения, но тонкая лента грусти все равно опутывает сердце.       В Клубе очень… по-своему — это законченная мысль. И расставаться с этой самобытностью, дерзостью быть тем, кем хочешь, и гордостью об этом говорить — настоящей свободой — все равно печально. Антон прекрасно понимает тех, кто говорит, что Клуб это не место, а образ жизни, потому что это правда. Он так и не стал здесь своим, и это, наверное, к лучшему, но чувствовать ему никто не запрещал.       Ему говорили, что в Клуб каждый приходит за чем-то своим. Антон пришел за Арсением и не уйдет без него.       Весь антураж больше не пугает. Кто-то уходит в отрыв, кто-то перекрикивает ором болезненного вида вокалистку, кто-то заливает в себя спиртное, но это уже такая привычная картина, что Антон не обращает внимания. На втором этаже, ожидаемо, толкучка, и приходится буквально работать локтями, чтобы добраться до каморки.       Откинув штору, Антон сначала обомлевает. Арсений действительно там, сидит на диванчике, поджав ноги и хвост. Весь его вид какой-то испуганный, робкий — неправильный. До Антона доходит, что происходит, когда он наконец обращает внимание на Сережу напротив, чей грозный вид осязается чуть ли не физически.       Картинка складывается в один миг, и Антона будто изнутри прожигает злостью. Действует быстро, даже не соображая — шаг, второй, замах…       Приходит в себя он от вскрика Арсения, что вцепился ему в руку. Медленными волнами приходит осознание, что он только что сделал.       — Антон! Блять, ты что творишь! — Арсений трясет его за плечи, но безуспешно: Антон встречается с распахнутыми светлыми глазами и улыбается. Красивые.              Арсений еще чего-то пытается от него добиться, но с пола доносится кряхтение. Кажется, он разбил Сергею нос или губу, потому что нижняя часть лица вся залита кровью. Больше все-таки похоже на нос. Маленькие темные глаза щурятся, хмурятся, но прежде чем Сереже хватает сил, чтобы подняться или хотя бы словесно послать его, Антон хватает Арсения за руку и тащит за собой.              — Он больше сюда не вернется, уебок, — бросает напоследок, пока прилив смелости и адреналина не закончился.

***

      На месте Клуба кто-то особо предприимчивый обустроил кафе-мороженое. Антон искренне считает, что это знак, что мир прогнил, потому что мало того, что кафе, так еще и мороженое на месте Клуба! Клуба!       Ну как так можно-то.       Клуб прекратил свое существование всего полгода назад. Они с Арсением туда даже иногда ходили, благо новый хозяин их не знал и очень в общем был посвящен в ту некрасивую историю. Что стало с Сережей, они не знали: Лиза посвящала их постольку-поскольку, хитро сводила брови и тут же меняла тему, часто — вводя в неловкость. А это было легко, учитывая, что, ну, пара мужчин (особенно когда один из них Особый) это не что-то типичное. И если Антон в обществе Лизы еще мог более-менее расслабиться, то Арсений оказался скромнее и закрытей, чем показалось при первой встрече.              С другой стороны, их первую встречу они вообще старались не вспоминать, хотя та юбка все еще занимает почетное место в гардеробе. Иногда Антону даже удается упросить Арсения ее надеть и покрасоваться дома — тогда и проявляется чужая актерско-кошачья сущность, но это — топ-один в списке, что они никогда не расскажут Лизе. Ни к чему девушке психику ломать.       — Шаст, а ты знал, что если увеличить куриное яйцо до размеров земного шара, то его скорлупа будет толще, чем наша земная кора? — улыбаясь, мурчит полусонный Арсений, уложив свою голову Антону на грудь.       — Спи уже, кот ученый, — ласково хрипит Антон, почесывая Арсения за кошачьим ухом.       Нет, он определенно точно счастлив.