writober_40

Огонь горит. Октавия ведь пала? И нет в округе отныне ни души. В центре Ромуса стоит юнец. Руки его по локоть в крови, а вместо улыбки — ныне оскал. В революции, да и в восстании, более смысла нет. Скэриэл Лоу победил. Потерянный принц, стоя на коленях, ждёт приговора от старого друга, от бывшего друга, от нового врага. — Когда-то я считал, что ты мой друг, а теперь ты стоишь надо мной. Я проиграл. Октавия приветствует своего нового царя. Ты отныне власть, ты выше всех. Победу одержал, но только своих людей ты потерял. В ответ — молчание. А что он может ему сказать? Он потерял отца, точнее — человека, который заменил его. Он потерял Джерома, сердце вырвал за предательство и ложь. Он потерял и Готи своего. Того, к кому ночами приходил, того, кого неловко целовал у двери. Он потерял мальчишку, которого любил. Сейчас он стоит на вершине, но в сердце — всё та же пустота. Он потерял, действительно потерял дорогих ему людей. Он убивал, а следом терзался кошмарами, что преследуют его до нынешней поры. Смотря в печальные глаза цвета грузового неба, Скэриэл хотел… действительно хотел прижаться к чужой груди, а затем обнимать или целовать так нежно и по-детски. Хотел, чтобы кто-нибудь прижал его к себе, гладил по волосам, обнимал… чтобы его любили… до самого конца. Тяжёлый вдох, он прикрыл веки. Скэриэл знает, что воплотить эти мысли он никогда не сможет. Он сам обрёк себя на этот путь. Веки медленно поднялись, открывая глаза, в глубине которых читалось выжженное горе. Оскала на лице больше не было, осталась лишь усталость бренной жизни. Он смотрел на принца, и во взгляде его не было ни триумфа, ни гнева, лишь эхо всего, что было утеряно между ними. Губы разомкнулись, и с них сорвались слова, вонзившиеся прямо в сердце им обоим: — А ведь я когда-то тебя любил, — горькая улыбка. Скэриэл опустился на колени перед Киллианом и, взяв в ладони чужое лицо, продолжил: — Я когда-то действительно думал отказаться от всего ради тебя, но ты был быстрее... Ты отказался от меня раньше. Теперь пожинаешь плоды моих чувств. Кто-то назвал бы это поцелуем, но горькое прикосновение губ Скэриэла не приносило тех чувств и ощущений, что описаны в книгах. Киллиан не чувствовал даже того, что ощущал Готье, когда Скэриэл целовал его у двери, пока Чарли его ждал. Несколько мгновений длилась внутренняя борьба внутри Киллиана, но стоило ему сильнее возжелать почувствовать тепло губ Скэриэла, как полукровка отстранился. Киллиан понял: это было прощание. — Прощай, Киллиан... Прощай, Готи. «Готи...» было произнесено так же, как и несколько лет назад, когда Киллиан ещё не знал, что он принц, когда Скэриэл был просто его другом, который проходил к нему по ночам. — Это было так давно… Прощай, Скэриэл… Одно движение — и маленький принц оседает в кровавой земле. Белоснежные нити волости ныне все в грязи. Скэриэл был спокоен недолго. Один взгляд на мёртвое тело, и он медленно прижимает остывающий труп к груди. Несколько капель впитываются в разодранный и грязный китель. Небо темнеет, и следом с него уже падают капли слёз. Оплакивала ли природа потерю принца? Или грустила вместе со Скэриэлом о его утрате? А может, она и вовсе печалилась по сожжённой империи? Скэриэлу были не важны причуды погоды. Сейчас он впитает в себя последнее тепло Киллиана, запомнит его запах, а потом пойдёт ко дворцу. Он найдёт сбежавших Старейшин и убьёт каждого, чтобы затем сесть на свой законный трон. Огонь, что сжигал империю до тла, утих. Теперь дома не трещали от пламени. В Ромусе наступила тишина.