writober_40

Её лик преследовал меня по ночам, я видел её даже наяву. Она звала меня, затем кричала и исчезала… Она утопила меня в крови. Я кричал, звал её, пытался спасти, но каждая ночь заканчивалась тем, что она умирала. Я не знал, кто она, раньше не знал. Сейчас всё встало на места. Я — Киллиан Парис Бёрко, а она — Паулина Бёрко, моя старшая сестра. Девушка, что умерла в день восстания 17 лет назад. Её убили, как и всю мою семью. Их расстреляли, а тела ныне покоятся в склепе. Но хоть моя сестра мертва, я её вижу, и каждый день она умирает. Всё началось после смерти мамы. Мне не хватало её, я хотел, чтобы она вернулась, хоть и понимал, что это невозможно. Грейс умерла тогда, а я, будучи ребёнком, скучающим по материнской любви, хотел отправиться следом. Меня остановил девичий образ, что сел передо мной и прижал к себе; пусть тогда я не почувствовал ничего, но боль от потери мамы ненадолго отступила. А затем я потерял её. Я не мог уснуть после нашей первой встречи, видел, как на призраке расцветают кровавые пятна, но при каждом моём касании ей становилось лишь хуже. Я не знал, что делать. Она рассеялась, а я так и не смог уснуть. Несколько дней тишины в комнате. Несколько дней без еды, без выходов в свет. Сильвия не могла оставить меня и силком вытащила из комнаты. Её прикосновения были настойчивы, но нежны. Она говорила что-то, слова её казались далеким шумом прибоя, не доходящим до сознания. Я лишь видел её губы, движущиеся беззвучно, и её глаза, полные тревоги. В них отражался мой собственный призрак — исхудавший, бледный, с глубокими тенями под глазами. Она принуждала меня есть, но каждый кусочек еды казался пеплом, оседающим в горле. Вода была безвкусной, но я пил, потому что Сильвия настаивала, потому что в её упорстве чувствовалось что-то живое, чего мне самому так не хватало. Она отмыла меня от дней небытия, от запаха затхлости и отчаяния. Тёплая вода поначалу обжигала, затем дарила краткое забвение, но стоило закрыть глаза, как её лик вновь являлся предо мной. Паулина. Всё та же, с теми же расцветающими алыми пятнами на платье, с тем же безмолвным криком, застывшим на губах. И я всё так же протягивал к ней руки, пытаясь остановить неизбежное, но сквозь мои пальцы проходила лишь пустота. Сильвия укладывала меня спать, укрывала одеялом, пела тихие колыбельные, словно маленькому ребёнку. Но сон не шел. Я лежал, уставившись в потолок, где тени играли причудливые узоры, и ждал. Ждал ночи, чтобы вновь увидеть, как моя сестра умирает, чтобы вновь попытаться спасти её от участи, которая уже давно стала прошлым. Я никогда не слышал её смеха. Если бы я не увидел её на портрете, то так и не понял бы, что каждый день вижу смерть собственной сестры, а не неизвестной для меня девушки, чья смерть каждый день доводит меня до слёз и разрывает сердце. Каждое утро я просыпался с ощущением, что провалился в бездну ещё глубже. Сильвия пыталась говорить о жизни, о будущем, но для меня будущего не существовало. Было лишь прошлое, застывшее в моменте расстрела, и настоящее, бесконечно повторяющее этот ужас. Моя комната теперь не казалась убежищем; она стала ловушкой, где каждый угол, каждая тень таили в себе образ Паулины, её умирающий взгляд, её застывшую в беззвучном крике боль. Я был приговорён к вечной агонии, свидетель смерти, которую не смогу предотвратить, и теперь, когда я знал, кто она, этот приговор стал ещё тяжелее. «Вставай, Октавия» — с утра и крики Оливера за стенкой. Я повернул голову, ожидая увидеть призрак Паулины, но её не было на привычном месте. Её вообще не было. Сердце забилось в груди, отдаваясь шумом в ушах. Пустота, которая обычно заполнялась её мучительной смертью, теперь была просто холодной, зияющей дырой. Я хотел кричать, хотел найти её. Словно дикий зверь, вырвавшийся из клетки, я бросился из комнаты. Отец и брат пристыдят меня за недостойное поведение, если узнают, но мне не было до этого дела, хотя я и понимал последствия. Но я должен был увидеть сестру с утра, даже если это означало, что к закату я буду снова смотреть на то, как она медленно умирает и развеивается по ветру. Я должен был её найти, прежде чем она исчезнет навсегда. Я должен увидеть сестру. Причал озера Академии встретил меня тишиной, лишь шум волн и ветра. И она была там. Паулина. Стояла на самом краю, её тонкая фигура вырисовывалась на фоне бледнеющего неба. Она была неподвижна, её лицо обращено к воде, и от неё исходила та же невыносимая отрешённость, что и всегда. Я замер на мгновение, боясь спугнуть её, боясь, что она растворится, как утренний туман. Она обернулась, и я в это мгновение желал подойти к ней, коснуться белого шёлка волос, хоть и понимал, что не смогу ощутить ничего. Моя сестра мертва, в отличие от меня. Но она не исчезла. Вместо этого её взгляд, полный неизбывной печали, встретился с моим. Я ожидал увидеть в нём укор, страдание, но вместо этого почувствовал лишь глубокую, всепоглощающую тоску, которая, казалось, исходила не только от неё, но и от самого озера, от всего этого места. Её губы не шевельнулись, но в моей голове, словно далёкое эхо, раздался неясный шёпот, слова которого ускользали от понимания, оставляя лишь чувство неизбежности. — Я ухожу… Её голос, мягкий и нежный, был наполнен необъяснимой печалью, но каждое слово, словно льдинка, падало в мою душу, замораживая всё внутри. Нет. Этого не может быть. Я рванулся вперёд, забыв обо всём, о её призрачной природе, о пустоте, что всегда пронзала мои пальцы. Я протянул руки, пытаясь обнять, удержать, но она лишь слегка покачнулась, словно листья ветра. Её глаза, в которых отражалась вся боль мира и невысказанная нежность, встретились с моими в последний раз. На её губах, до этого застывших в беззвучном крике, мелькнула едва заметная, горькая улыбка. Не прощание, а скорее извинение за то, что ей суждено было исчезнуть. Алые пятна на её платье, что преследовали меня столько лет, на мгновение вспыхнули ярче, словно последние капли крови, пролившиеся из вечной раны, а затем начали тускнеть. Не растворяться в воздухе, а именно тускнеть, теряя свою жуткую насыщенность, становясь частью бледного утреннего света над озером. Её фигура, такая реальная всего лишь секунду назад, начала расплываться по краям, терять чёткость, превращаться в дрожащий силуэт. Я видел, как ветер проходил сквозь неё, как солнечные лучи пронзали её насквозь. «Не оставляй меня… прошу…» — шептал я, цепляясь за неё, словно этим мог оставить её рядом с собой. Я знал, что это бесполезно, но отчаянно хватался за последние мгновения её присутствия. Я видел, как её черты размываются, как исчезают знакомые изгибы лица, как светлеют её волосы, сливаясь с туманной дымкой. Последним, что исчезло, были её синие глаза — те самые глаза, полные неизбывной тоски, которые так долго были единственным напоминанием о моей сестре. Они просто погасли, как свечи, оставленные на ветру. Затем её не стало. Пустота. Осталась лишь пустота внутри меня и холод. На берегу озера, под ещё бледным, но уже обещающим рассвет небом, я остался один. Ни звука, кроме плеска волн, ни движения, кроме шёлёста камышей. Её больше не было нигде — ни в воздухе, ни в моей голове. Впервые за столько лет не было жуткой сцены её смерти. Но и её самой не было. Только пронзительная, леденящая тишина, которая была хуже любого крика. Она оставила меня не с очередной раной, а с зияющей дырой, которую ничто не могло заполнить. Я упал на колени, пытаясь вдохнуть, но в лёгкие врывался лишь холодный, пустой воздух. Её слова «Я ухожу…» эхом отдавались в моей опустошённой душе, а я, Киллиан Парис Бёрко, был теперь не просто приговорён к вечной агонии, но и к абсолютному одиночеству.