Не раздражает

      — Я беспокоюсь за Инид, но не знаю почему. Феромоны не должны влиять на меня, вот и всё.       — О, моя дорогая маленькая Грозовая Тучка, — Гомес подмигнул ей, как бы говоря "я понимаю". — Знаешь, мы, Аддамсы, такие, совсем как я и твоя мама...       — Хватит.       Уэнсдэй быстро перебила его: Она не хотела слышать подробности о том, как её родители обменялись клятвами вечной любви под луной. Она закатила глаза, запахнула плащ и повернулась, чтобы уйти. Вместо того чтобы полагаться на такие ненужные советы, она предпочла бы разобраться во всём сама.       Тихо наступила ночь. Над далёкой колокольней пролетели вороны, и над общежитием опустилась лёгкая серая пелена.       Инид свернулась калачиком в углу своей кровати, её светлые волосы были растрёпаны. Она нервно царапала кончиками пальцев простыни, и по её телу бесшумно распространялись тревожные сигналы.       Она была закутана в несколько чёрных пальто, которые только что тайком взяла из шкафа на другой половине комнаты. Они принадлежали её соседке по комнате, Бете.       Инид ничего не могла с этим поделать. Даже Альфа, которая должна быть сильной и доминирующей, сдалась, встретившись взглядом с этими тёмными, спокойными глазами.       Ей следовало найти партнёра-Омегу, того, кто мог бы оказать ей поддержку, в которой она больше всего нуждалась в этот момент, но она могла думать только об Уэнсдэй.       Пальто давило на неё, и она окуталась тьмой, мечтая об объятиях своей возлюбленной. Но стойкий запах одежды Беты был слабым и сдержанным, не таким успокаивающим, как она себе представляла, и даже не тем самообманом, на который она надеялась.       Беззвучные слёзы катились по её щекам, и она чувствовала себя лучом солнечного света, пойманным в ловушку тьмы.       «Щелчок», — ночной ветерок принес прохладу, и Уэнсдэй вошла в комнату.       Она долго молчала, а потом наконец вздохнула и, тихо стуча каблуками по деревянному полу, подошла к кровати на яркой половине комнаты. Она протянула руку и откинула ворох чёрных шуб, под которыми оказался плачущий волчонок. Она была Альфой, но выглядела такой беспомощной.       — Я же говорила тебе, — её голос был таким же спокойным, как всегда, но в то же время непривычно ободряющим, — я не оставлю тебя одной.       Инид замерла, на её ресницах блестели слёзы. Она попыталась что-то сказать, но у неё ничего не вышло, и она просто уткнулась ей в плечо.       Инстинктивное желание Альфы было слишком очевидным, и все эти интимные жесты казались слишком самонадеянными.       Но она всё равно поддалась порыву.       Она вонзила свои разноцветные ногти в спину Уэнсдэй, её пальцы дрожали, едва не проткнув униформу. По её шее стекали слёзы, оставляя влажный горячий след.       Её клыки задержались у края её ключицы, не оставив следов. Она дрожала, вцепившись в её воротник, как дикий зверь.       Наконец она запрокинула голову и прижалась губами к её губам.       Это был поцелуй, неловкий, но решительный. Уэнсдэй не дрогнула. Она приняла всё, что нахлынуло на неё в тишине, пока острые зубы Альфы случайно не прокусили её губу. Запах крови мгновенно прояснил её разум.       Нет, возможно, он и так был ясным. Она понимала, что это значит, и знала, что смирилась со всем этим. В тот момент всплыло всё, что она не хотела анализировать, всё, что было трудно определить.       Оказалось, что дело было не в инстинктах и не в ярлыках.       Всё дело было в Инид.       В том, что эта шумная, яркая Альфа стала самым ярким и в то же время самым неотъемлемым пятном в её мире.       Уэнсдэй наконец поняла.       Это учащённое сердцебиение, похожее на яд, было любовью.       Запах крови всё ещё ощущался на губах Инид, и она едва осмеливалась дышать.       — Я... прости меня, — её голос звучал тихо и дрожал, и можно было почти представить, как её волчьи уши опускаются от разочарования. — Я не хотела этого делать. Я просто... Ты мне так нужна.       Уэнсдэй молча смотрела на неё, и от её глубокого взгляда Инид становилось ещё более не по себе, как будто она видела её насквозь. Молчание затягивалось, и Инид уже хотелось спрятаться под пальто.       Наконец-то Уэнсдэй заговорила.       — Ты очень шумная, надоедливая и слишком яркая, — её тон был ровным, но в нём не было и намёка на неприязнь.       Инид была ошеломлена. В следующую секунду она услышала, как та добавила тихим, как ночной бриз, голосом:       — Но я никогда этого не ненавидела.       В этот момент горечь и жар, переполнявшие грудь Инид, нахлынули на неё, словно приливная волна.