Я люблю тебя, моя кошка

зима — ooes Иду по снегу, он хрустит, а, может, мои кости? Часы на микроволновке показывали половину девятого. Мама домой так и не вернулась, хотя смена у неё заканчивалась в шесть. Женя переводила взгляд с ужина, разогретого на двоих, на телефон. С телефона на ужин. И обратно. Вот сейчас. Пиликнет, затрещит, и мама чуть уставшим, но абсолютно трезвым голосом, скажет в трубку, что просто в магазин зашла по дороге с работы и сейчас уже топает домой. Как будто при таком раскладе она могла не увидеть двадцать пропущенных от дочки. Жека выдохнула и набрала опять. Но уже другой номер. — Тёть Наташ, драсте. Это Женя. А вы знаете, где мама? Знала. И отвечала очень весело, чуть поддатым голосом. Мама, мол, со мной, ты не переживай. Решили после работы расслабиться. Жене хотелось за грудки вытянуть из телефона эту вульгарную, тучную женщину и потрясти, чтобы с лица штукатурка посыпалась. Но вместо этого спокойно поблагодарила и, взяв обещание никуда не уходить и маму не отпускать, сбросила вызов. — Овца, блядь, — выругалась вслух, одеваясь на ходу. Хотя Наташа же не виновата. Она же не знала, что женина мама перед тем, как выйти из отпуска, запила с новой силой и не возвращалась в реальность больше недели. Как в Новый год начала, так и пошло-поехало. Не знала, что Александра Винокур — функционирующий алкоголик. Который, конечно, работает, но на автопилоте, на ходу закидываясь микродозами алкашки. Не знала, что за последнюю пару месяцев Жека маман свою полностью трезвой не видела ни разу. Иногда пьяной вдрызг, иногда почти адекватной на вид: выдавали только красные щеки, лихорадочно блестящие глаза и стремительные перепады настроения. Но алкоголизм же не количеством выпитого определяется. А регулярностью. В общем, ничего Наташа не знала. Никто не знал. Она просто позвала свою «абсолютно вменяемую, просто слегка уставшую» подружку культурно гульнуть в пятницу. Понятия не имея, что только в этот понедельник Жене слёзно поклялись, параллельно извиняясь на коленях, что всё, никакого больше бухла. И что Женька всю неделю жила только надеждой и постоянным страхом. Её трясло, тело требовало бежать прям сейчас, прям с места. Потратит лишних пять минут на то, чтобы натянуть джинсы — выпадет в истерику и всё, никто никуда уже не идёт. А такое допускать было нельзя, так что Жека вышла из дома в первых попавшихся, ни разу не зимних кроссах, и куртке поверх футболки. Стресс грел лучше любой меховой подкладки, обжигающий мороз и быстрый темп не давали отвлечься на подступающую к горлу паническую тошноту. Стемнело ещё в четыре вечера, так что Женя пёрла по тёмной, как глубокой ночью, улице, периодически поскальзываясь на протоптанном снегу. Пёрла быстро: ветер со снегом бил в лицо, ноги потихоньку сводило (потому что одеваться нормально надо было, еблуша), а мать с каждой минутой набиралась всё больше. Благо хоть наливайка недалеко была. Винокур-старшая обнаружилась почти сразу: рыжую макушку, такую же, как у самой Жеки, издалека видно. Она лежала на столе, как уснувшая на уроке школьница. Уложила голову на руки и не двигалась. Лишь бы на ногах стоять смогла, ну… Ну пожалуйста. Наташа тоже была на бровях, но как-то поебать на неё, она жила в соседнем доме. А вот Жене с маманей минут двадцать пешком хуярить. — Мам, вставай, — Жека потрясла маму за плечо. Та недовольно замычала, — мам. Мама. Мама! Поднять на ноги её удалось нескоро. К этому моменту у Жени уже отогрелись конечности. И адски заболели. Класс, а ведь сейчас на мороз опять. На ногах родительница еле стояла, пришлось закинуть её руку себе на плечо, переняв часть веса. Наташа помогать так и кинулась. Ну и правильно, на кой Жене вторая бухая дура. Вместо положенных двадцати минут до дома добирались все сорок. Мама всё норовила упасть, утащив с собой Жеку. Она сама не знала, как умудрилась добраться домой. Ноги были ватные. Маму уложила на кровать прямо в одежде. Ну не было сил раздевать! У изголовья поставила тазик, таблетку и воду. Мама что-то стонала и плакала во сне. Не так уж и сильно от неё несло, но Жене всё равно было мерзко и тяжело вдыхать носом. Хотелось посидеть и отогреться, лечь спать, но в квартире находиться не было сил. В воздухе повисла бесконечная, тупая безнадёга. Тело болело и ныло, ломило кости, но Жене было настолько хуево головой, что тело отошло на второй план. Пусть спасибо скажет, что она хоть штаны надела потеплее и худак с собой взяла. Из кармана мамкиного пальто выпала пачка сигарет. Ну тут уж извините, само в руки пришло. Жене нужнее, она добром не разбрасывается. Жига уже лежала в кармане серых спортивок. Она вышла в падик. Поднялась на два пролёта. Села на ступеньку, на самый краешек, чтобы без цистита. Холодными непослушными пальцами зажгла сигарету. Не с первого раза, с жигой боролась несколько секунд, прежде чем увидеть спасительное пламя. Онемевший на морозе палец заныл, натёртый железным колёсиком. Женя затянулась. Девочке её возраста курить бы сладкие ашечки с фруктами или не курить вообще. Но ей чё, выбирать разве приходится? Хотелось плакать. Рыдать, выть, как иволга, но не выходило. Давно уже. Слёзные железы будто закупорило и напряжение, вместо того, чтобы выйти солёной влагой, скапливалось в висках, вызывая болезненный гул. Башка трещала. Женя разблочила телефон и на автопилоте, в пару кликов набрала свой контакт доверия. Лучшую подругу. Лёху. Ну, то есть Лёшу, то есть Алёну. Она была женькиной сестрой, которая по какой-то небесной ошибке родилась в другой семье. Они в детстве даже на крови братались, настолько всё было серьезно. Странно, что тогда никакую болячку не подхватили, учитывая, что порезы потом даже духами не побрызгали. — Аллё. Я как раз звонить хотела. Тебе ж крабовые чипсы брать? Мы в Ашане просто. Мама Алёнки была женькиной крёстной. А отец — работягой, дома почти не появляющимся. И все они жили в соседнем районе, так что Женя в их доме практически жила. У них с Лёшей был общий запас всякой вредной дребедени, часть одежды и косметики тоже покупали и использовали на двоих. Короче, коммунистическое сестринство. Тётя Лена Женьку любила и, по её словам, всегда была ей рада. Они с Александрой Винокур когда-то дружили. Очень близко дружили, как Лёха с Женей сейчас. Поэтому дочерей друг друга и крестили. Беременными одновременно ходили, животами сталкивались, чтобы девочек ещё до рождения познакомить. Сейчас общаться им стало труднее. Женя не винила Лену за нежелание вытягивать куму из болота. У неё своих дел по горло. И даже так она делала для их маленькой семьи слишком дохуя. Кормила Женю, например, и забирала её на ночь чаще, чем предполагал формат дружеских ночёвок. А ещё не была навязчивой. Помогала молча. Но всегда искренне, с очень грустным, но любящим взглядом. — Меня слышно вообще? — Лёха звучала так спокойно, легко, как воздушный шарик с гелием. — Алло. Чипсы, говорю, какие брать? Женя сглотнула ком в горле. Сухой, не смазанный даже слюной, в пищевод он прошёл с большим трудом. — Да с крабом, с крабом, какие ещё! Я пять лет одни и те же ем… А, да, ты ж у нас блондинка, — Лёха шёпотом сматерилась, раздалось шуршание пачек. Женя сжала челюсть. Тон резко сменился. — Лёх, я у тебя переночую?.. — А? Ну конечно, нахуя спрашиваешь вообще? — дальше сказала чуть громче. — Мам, у нас Женя на ночь сегодня останется. — … Если не помешаю. — А ну бля, — звук вернулся в норму, Лёха снова приложила трубку к уху, — Что случилось? Они в домах друг друга были неофициально прописаны. Вопрос «а можно?» был, конечно, странным для полноценного члена семьи, которым все Женьку и считали, но его можно понять. Родители, хуё-муё. Но вот «не помешаю» — это уже другой разговор. Лёха своего порыжевшего близнеца знала, как облупленную. Женя бы не извинялась, будь всё в порядке. — Мама? — Мама. — Тогда тем более не надо спрашивать. Жека криво усмехнулась, стряхивая пепел в консервную банку, наполовину заполненную окурками со всего подъезда. — Ну мало ли тётя Лена не рада меня видеть. — Нихуя себе заявочки, — Алёна переключилась на громкую, — мама, а тут Евгения Батьковна заявляет, что ты ей таки не рада. — Женюшка, ты чё, дурында совсем? — голос тёти Лены, нежный и мягкий, прозвучал прямо-таки возмущённо. — Мы тебе всегда рады! Ты же тоже моя доця, я за тебя перед боженькой отвечаю. Мы через полчасика приедем. Ты дома жди, хорошо? Не ходи сама никуда, темно! Давай, котик, целую. Скоро будем. Алёна сбросила вызов раньше, чем Женя успела поблагодарить. Захотелось рыдать ещё сильнее — боль отдала очередной вспышкой. Теперь в палитру эмоций добавился ещё и стыд. Она обуза. Да, пару месяцев её ещё терпит алёнкина семья. Нет, не то, чтобы раньше Женя у них редко ночевала, но теперь стала это делать с навязчивым постоянством. Может они будут её терпеть даже полгода. Ну а дальше? страшно, но необходимо было признавать, что алкоголизм может затягиваться на года, а то и на жизнь. Женя уже сейчас всем мешает. А дальше будет хуже. Ей бы перестать грузить Синицыных своим присутствием. Но нетактичная, блядь, и слабая, она этого сделать не спешила. Просто физически не могла отказаться от единственного места, где ей было тепло, безопасно и хорошо. Так что она послушно сидела и ждала. Курила уже вторую. Надо было наушники взять. Хотя нет, пожалуй, не надо, потребность в них была куда незначительнее нежелания возвращаться сейчас в квартиру. Женя затянулась и, подержав дым в легких пару секунд, с пустыми взглядом выпустила дым вниз.

***

Рычаги машин — кошка Что ей снится, когда слёзы на её ресницах? Когда в эту ночь опять не спится И так больно курить одну за одной Лёха жил кучеряво. Любой родитель хочет дать отпрыску достойную жизнь, но не у всех получается. Однако у его производителей вышло. Подорваться с места и свинтить в Германию просто так, людей посмотреть, себя показать, бабла побольше поднять? Как нехуй делать вообще. Задержались там аж на два года. Лёха с детства почти свободно болтал на английском и немецком, чёта мог пролепетать по-французски, с учебой за бугром проблем у него не возникло. В Европе их чете было очень даже уютно. И не было печали, но бабка по маме совсем стала плоха. А кто они такие, если старушку в плачевном состоянии бросят? Вот и вернулись. Лёха не плакал. По родине он скучал, друзья, шаверма, бухаловки в сквере после полуночи. Ему всего этого в соевой Немеции не хватало, так что родной колорит он встретил воодушевленно. Побитое всё, серое, грязное, но родное. Аж пробило в полюшко пойти, колоски потеребить. Или на колоски… Знакомый с детства бабушкин подъезд сразу обдал смесью перегара, сигаретного дыма и ссанины. Ммм! Лёха не так долго в Европе пробыл, чтобы менталитет проебать. Такое не пропьешь. Больше сказать, ему тут было порядком уютнее. Несмотря на то, что он в знакомые антуражи больше не вписывался. Отрастил патлы, которые в провинции прописаны только пидорам и металлистам. А металл он не слушал. Пробил ухи. И нагло светил отсутствием синяков и шрамов на холёном лице. В целом прикидывал, что последнее захотят подрихтовать, но никто пока не стремился. Хотя, хули, первый день. У бабушки сидели долго и уютно. Чай, печешки, жирный Васька, после тисканья которого джинсы покрылись длинной серой шерстью. Бабуля любимая. Всё сокрушалась, что Лёха худенький такой, аж смотреть страшно. Ну, база. Вечер портило только то, что кушали много, плотно, а закон Архимеда не дремал. Так что напросился мусор вынести. Там по пути и сигаретку можно выкурить, сказать, что родным воздухом на улице дышал. Смотреть на скомканные бутылки в мусорном мешке было больно. В Германии их не выкидывали, а сдавали — по двадцать пять центов за бутылочку. А тут… Сплошное расточительство. Лёха спускался быстрым, лёгким шагом. Насвистывал что-то под нос. Хорошо, хоть под ноги смотрел, а то бы споткнулся о… О девочку. Сидела, правда, как мальчик. Колени в стороны, спина колесом. Если б не рыжые длинные патлы и габариты, как у комнатной собачки, принял бы за тощего пацана. Так бля. А чё это бля ребёнок в подъезде ночью один сидит? — Девочка, тебе помочь? Всё в поряде? Она на него обернулась с задержкой в пару секунд. Ага, ребёнок, на вид ровесница Лёхи, лет пятнадцати. Но он всегда умный был не по годам, и высокий тоже не по возрасту, ему можно. Ладно б с подругой сидела, малолеткам где ещё греться, кроме падика? Но одна… Взгляд у девчонки был размытый, будто душа где-то не здесь летала. Лёха повнимательнее всмотрелся в выразительные, как у хаски, голубые глаза. Да не, вроде не обдолбаная. Уставшая просто. Очень. От взгляда аж волоски на пояснице встали дыбом. Тяжелый, мрачный. Вообще не сочетался с детским, пока ещё, лицом. Ух бля. Недаром славянских девок с немками сравнивают, не в плюс последним. Лёха уже собирался улыбнуться обаятельно, порасспрашивать, развеселить царевну Несмеяну. Ну, привык в Европе к «смолл-толкам», хули ему. И тут вдруг, как сапогом по… Самым светлым намерениям. Тотальный игнор! Отвернулась и дальше себе курит! Нет, ну непорядок! Точно девочке плохо. В Лёхе мигом взыграла рыцарская кровь. Он же, епта, джентльмен! — Ну ты чё, лиса? Кто обидел? — Бля, ты чё доебался, а? Голосок-то совсем молодой! Звонкий! Посмотришь — голубоглазый ангелок. А послушаешь — … Совсем дурочке не страшно? Какой-то хер из темноты вышел, а эта, со спичку толщиной, даже перцовку в кармашке не зажала. Руки вот они, на виду. — А ругаться некрасиво. Я ж помочь хочу, красотка, не мяучь. Рыжая снова посмотрела, на этот раз более эмоциональным. Господи боже, такая мелочь, припухлость детская с лица не сошла, а злое, угрожающее выражение на нём уже отпечаталось. Ну, оно должно было быть угрожающим, наверное. На Лёху пока не особо работало. Да вряд ли вообще хоть на кого-то оно могло сработать, и от этого стало совсем грустно. В голове сразу нарисовалась деструктивная семья, заброшенный с детства ребёнок, гнетущая среда, от которой и защититься нечем, кроме злого взгляда. И тот выглядит скорее потешно, чем внушительно. Печально это всё. — Ты по-русски не понимаешь? — до чего же сильно звонкий юный голосок дисгармонировал с лексикой… — Уёбывай, красавица. Её телефон звякнул уведомлением. Девочка поднялась, отряхнулась и, не обернувшись даже, полетела вниз. Так и остался Лёха один стоять, как еблан. В туфлях ебать. С пакетом. Ладно, туфлей не было. Кеды были. Джинсы светлые, футболка. Ещё и волосы распустил. Бля. Походу реально имидж поменять надо. Сложно будет с пацанами здешними разговаривать, если его даже пигалица глазастая в хуй не ставит. Хотя, может, это ему какая-то бесстрашная попалась... Ну и правильно, у кошек же девять жизней, че переживать. Правда, с таким-то базаром, она наверное уже штук пять где-то просадила. Да не. Бред это всё. Просто Лёха — лох. «Внучек, да что ты говоришь такое? Рубашка в брючки, брючки в носочки, носочки в туфельки! Какой ж ты лох?» «Не знаю, бабуль, пацаны говорят — конкрэтный». Да. Надо переодеться. И подкачаться. А то весил при своих ста восьмидесяти (в пятнадцать, на минуточку) Лёха едва ли шире, чем сбежавшая от него малявка.