Пациент 47

Психиатрическая клиника всегда бывала тише всего в поздние часы дня, когда большинство пациентов находились под действием седативных препаратов, а в коридорах едва ощутимо пахло антисептиком и сыростью каменных стен. Люминесцентные лампы гудели в тишине, а в воздухе витал лёгкий стерильный холод, который, казалось, не мог рассеять ни один обогреватель. Флинс шёл по длинному коридору, и гул его шагов эхом отражался от полированного линолеума, пока он не дошёл до знакомой дубовой двери в самом конце. На латунной табличке значилось: Главный надзиратель — Соуси. Он лишь на мгновение замялся, прежде чем постучать. — Войдите. Голос, как всегда, был коротким и властным. Флинс вошёл, прочистив горло. Кабинет был полутёмным, освещён только настольной лампой, чей янтарный свет ложился на груды бумаг. В лучах, пробивавшихся сквозь приоткрытые жалюзи, лениво кружились пылинки, а последние отблески серого дневного света пытались пробиться внутрь. В воздухе стоял слабый запах старого кофе и сигаретного дыма — резкий контраст со стерильным холодом коридора, откуда он только что пришёл. Соуси, начальник Флинса, сидел за столом — спина прямая, лицо уставшее, с морщинами, залегшими от хронического недосыпа. Его взгляд ничего не выдавал, когда он жестом указал на стул напротив: — Садись. На столе между ними лежала одна папка из плотного жёлтого картона, достаточно толстая, чтобы края слегка выгибались. Красные штампы, уродующие обложку, заставили глаза Флинса чуть расшириться. ВЫСОКИЙ РИСК. НЕ СНИМАЙТЕ ОГРАНИЧЕНИЯ. Взгляд Флинса зацепился за собственное имя, аккуратно выведенное рядом с другим — Рерир. Он медленно сел, чувствуя, как тревога расползается по груди. Он проработал в этой клинике достаточно долго, чтобы знать: если у пациента папка такой толщины — беды не избежать. Соуси постучал по папке двумя пальцами и прочистил горло: — Теперь он твой. Флинс моргнул. — Простите? — Наш проблемный пациент. Думаю, ты о нём слышал — он любит, чтобы его замечали. Его зовут Рерир. Его последняя сиделка уволилась с немедленным вступлением в силу. С этого момента ты займёшь её место. Эти слова ударили, как пощечина. Флинс резко откинулся на спинку стула, крепко скрестив руки на груди. — Нет. Абсолютно нет. Я слышал о нём достаточно, чтобы знать — связываться с ним не стоит. Он не просто агрессивен, он нестабилен и опасен. Найдите кого-нибудь другого. Брови Соуси нахмурились, но голос оставался спокойным: — Его последняя сиделка ушла посреди смены. Рерир сорвался. Вчера у него был маниакальный эпизод — он стал слишком агрессивным, выкрикивал непристойности, говорил несвязно… Это её напугало. Она поклялась, что больше не вернётся, — объяснил Соуси с лёгкой усталостью, будто всё это было уже привычным. — Прости, но я не смогу, — упрямо ответил Флинс. Соуси тяжело вздохнул, потёр виски, затем откинулся на спинку кресла, и его голос стал твёрже — так он говорил редко, только когда хотел добиться своего. Соуси был человеком добрым, но власть использовал лишь тогда, когда это было необходимо. — Слушай внимательно, — сказал он. — Ты лучший опекун, что у нас есть. Ты спокоен, надёжен и умеешь держать трудных пациентов под контролем. Я наблюдал за твоей работой, Флинс — пациенты, о которых ты заботился, уходили отсюда в куда лучшем состоянии, чем у других сотрудников. Рерир — особый случай. Он ни на кого не реагирует. Но я думаю… на тебя он может откликнуться. Повисла тяжёлая тишина, нарушаемая лишь размеренным тиканием настенных часов. Когда Флинс так и не произнёс ни слова, выражение лица Соуси потемнело. — У тебя нет выбора. Хочешь прибавку к зарплате — получишь. Но с завтрашнего дня ты назначен на этот случай. Флинс сжал челюсть. Ему было плевать на прибавку — он просто не хотел этим заниматься. Но он знал: Соуси не блефует. Он никогда не блефует. Тяжесть легла на грудь, когда до него дошло: выхода нет. Соуси полностью придвинул папку, пока та не коснулась края стола. — Прочитай его личное дело и запомни всё. И помни: он должен быть постоянно в сдерживающих мерах. — Но... сэр… — Флинс нахмурился, беря папку в руки. — Ты умеешь сохранять самообладание и не поддаёшься на провокации. Именно на этом он и играет — на слабых нервах. Он проникает людям в голову… и ломает их. — А если он попытается сломать меня? — резко бросил Флинс. Пауза. Соуси сложил руки перед собой. — Тогда выдержишь. Потому что выбора у тебя всё равно нет. Желудок Флинса сжался. Ему хотелось возразить, встать, хлопнуть дверью — но он услышал в голосе Соуси ту нотку, которая не оставляла сомнений: решение окончательное. В этой клинике отказов не принимали. — Прости, — тихо сказал Соуси, взгляд его смягчился. — Свободен. И, не дожидаясь ответа, он уже тянулся к другой стопке отчётов. Флинс поднялся, взял папку подмышку и вышел из кабинета. Дверь за ним закрылась с мягким щелчком, эхом прокатившимся по безмолвному коридору. Ещё до того, как он раскрыл папку, он уже чувствовал её тяжесть — как будто одно лишь имя, написанное на обложке, несло в себе что-то гнилое. — Чёрт… — с горечью подумал Флинс. — Только не сегодня. Он никак не ожидал, что с ним случится такое. В отделении было полно людей с куда большим опытом, чем у него. Старшие коллеги справлялись с куда более тяжёлыми пациентами. Это было просто несправедливо. Его квартира едва ли заслуживала это название — крошечная, словно коробка из-под обуви, на пятом этаже обветшалого кирпичного дома, пропитанного запахом сырости и табачного дыма. Облезлые обои и одинокая лампочка, тускло висящая под потолком, не создавали уюта. Но здесь было тихо, а тишина — всё, чего Флинс когда-либо хотел. После изнурительной встречи с Соуси и нервного дня на работе тишина была единственным, что удерживало его от срыва. Он сидел, сгорбившись над небольшим деревянным столом у окна. Дешёвые жалюзи дребезжали каждый раз, когда внизу проезжала машина. Перед ним лежала толстая картонная папка, словно насмехаясь над ним своим присутствием. Флинс только что вышел из душа — волосы ещё были влажными. Несколько капель упали на папку; он стёр их ладонью и тяжело вздохнул. Он уже минут десять просто смотрел на неё, машинально постукивая пальцами по наполовину пустой кружке чая. Наконец, с обречённым выдохом, он открыл папку. На первой странице была чёрно-белая фотография пациента — Рерир. Точнее, того, что от него осталось. Снимок был зернистым, но достаточно чётким, чтобы рассмотреть бледное, угловатое лицо, наполовину скрытое под плотными бинтами, обмотавшими голову и закрывшими правый глаз. Единственный видимый глаз смотрел прямо в камеру — мутный, тревожный, словно он видел не объектив, а самого человека, осмелившегося держать в руках его дело. Горло Флинса пересохло. Он быстро перевернул страницу. Имя: Рерир Рачер Происхождение: Старший сын владельца Racher Industries, международного производственного концерна. Родился в богатой семье. История: Несколько частных клиник пытались лечить — безуспешно. Статус: Признан невменяемым после убийства собственного отца. Флинс нахмурился, медленно проведя большим пальцем по напечатанным строкам. Фамилия Рачер была ему знакома — как и всем. Он помнил, как по телевизору целую неделю обсуждали убийство мистера Рачера. Флинс не интересовался новостями и не углублялся в подробности — но никогда бы не подумал, что убийца окажется именно в той клинике, где он работает. Он не мог представить себе наследника — только приглушённые слухи о семейных скандалах, которыми когда-то полнились газеты. Следующий раздел был чисто клиническим, лишённым человеческого тона, но с каждой строкой вырисовывалась всё более мрачная и безобразная картина. Диагноз: Биполярное расстройство I типа (с раннего подросткового возраста), признаки шизофрении (позднее проявление), отмечены гиперсексуальные наклонности и выраженное саморазрушительное поведение. Отчёт об инциденте: Пациент был госпитализирован после жестокого эпизода, в ходе которого самостоятельно вырвал себе правый глаз. Прибыл с многочисленными самонанесёнными ранами на руках, туловище и бёдрах. Опекуны описали место происшествия как «ужасающее» и «неподходящее для документирования». Пациент был помещён в сдерживающие меры сразу по прибытии. Флинс оттолкнул папку и сжал переносицу пальцами, чувствуя, как к горлу подступает тошнота. Он работал в клинике достаточно долго, чтобы повидать множество шрамов и увечий, но это… это было совсем иное. И всё же какая-то часть его заставила продолжить читать. Последний раздел пробрал его сильнее, чем все окровавленные отчёты, вместе взятые. Бредовые идеи / Поведенческие заметки: Пациент часто бредит об городском мифе под названием Кхаэнри’ах. Заявляет, что «согрешил так, что прощения не заслуживает». Навязчиво зациклен на темах наказания, изгнания и божественного суда. Проявляет патологическую фиксацию на опекунах, особенно на мужчинах и тех, кто проявляет хотя бы малейшее сочувствие (см. отчёт: «Инцидент с медсестрой Элорой»). Флинс со звуком захлопнул папку. Ему вовсе не хотелось знать, что именно скрывалось под словом «инцидент». Он и так узнал достаточно. Это был не тот тип пациентов, с которыми он привык работать. Его сердце всегда тянулось к тихим, хрупким людям — тем, кого нужно было мягко вытянуть из молчания, а не привязывать к кровати. К тем, кто улыбался, когда он приносил им цветы, а не разрывал собственное тело голыми руками. Он уткнулся лицом в ладони, выругавшись в темноте. Соуси не преувеличивал, когда сказал, что Рерир опасен. Опасен — не то слово. Он был катастрофой. И всё же, как бы Флинс ни хотел иначе, приказ оставался в силе. Завтра ему предстояло войти в то крыло клиники — в комнату с ремнями, где лежал человек, бредящий о несуществующих королевствах. Человек, который при удобном случае, вполне возможно, разорвал бы его на части. Флинс потянулся к кружке, осушил остатки остывшего чая и снова посмотрел на папку.

***

На следующее утро Флинс с трудом вытащил себя из постели и принялся готовиться к работе. Вестибюль, как обычно, пах чем-то гнилым — независимо от того, как часто здесь мыли полы. Стены были окрашены в бледно-зеленый, безжизненный цвет, а углы покрылись сколами от бесконечных носилок и каталок, проезжавших тут за долгие годы. Флинс толкнул тяжёлые стеклянные двери, подняв воротник плаща, чтобы укрыться от утреннего холода. Тело ныло от усталости — после прочитанного накануне сна почти не было. Он провёл пропуском по считывающему устройству в комнате отдыха — и резкий звуковой сигнал заставил его вздрогнуть. — «Флинс», — раздался тихий голос за его спиной. Ему даже не нужно было оборачиваться, чтобы понять, кто это. Лаума. Она была из тех, кто умел сделать даже это мрачное место чуть светлее. Её улыбка всегда тёплая, голос — спокойный. Доброту Лаумы невозможно было не заметить. Но сегодня в её взгляде читалось сожаление. Она мягко положила руку ему на плечо — жест получился почти материнским, оберегающим. — «Я слышала», — сказала она тихо, будто боялась, что стены подслушают. — «Суси назначил тебя к нему». Плечи Флинса напряглись. Он выдохнул долгий, уставший вздох и посмотрел на часы. Ему казалось, что если достаточно долго на них смотреть — время замрёт. Но такие чудеса не случаются. — «Похоже, слухи разносятся быстрее, чем я думал», — пробормотал он, пытаясь выдавить кривую улыбку. — «Да, Рерир. Везёт мне, да?» Лаума сжала его плечо чуть крепче, с участием. — «Мне очень жаль. Если кто и сможет справиться — то это ты. Но всё равно…» — Она осеклась, в глазах мелькнула тревога, будто она хотела сказать больше, но не решилась. Флинс покачал головой, словно понял всё без слов. Её обычная мягкость только усиливала неприятное чувство жалости. — «Я не просил об этом», — признался он. Он не любил жаловаться — это было не в его характере, но слова сорвались сами. — «Суси знает, что я не беру такие случаи. Просто… скинул его на меня, будто я расходный материал». Лаума быстро покачала головой, и её распущенные волосы мягко скользнули по плечам. — «Ты не расходный материал. Ты один из лучших смотрителей здесь. Именно поэтому он выбрал тебя». — Она сделала паузу, тонкие губы сжались. — «Но я бы хотела, чтобы он не делал этого. Тебе не стоило бы…» Голос её дрогнул, но Флинс понял. Ей и не нужно было договаривать. Флинс провёл рукой по волосам и горько усмехнулся. — «Что, он посмотрел на тебя и подумал, что твои—» Он осёкся, взгляд невольно скользнул вниз — на внушительную грудь Лаумы, которая и правда бросалась в глаза. Всё стало очевидно: именно поэтому Суси не назначил её к Рериру. Тот изломанный псих наверняка бы не дал ей прохода, и, может, Лаума просто ушла бы с работы, как и другие до неё. — «Неважно, — пробормотал он, качнув головой. — Я знаю, почему не тебя. Извини…» Лаума слегка покраснела, но её улыбка осталась мягкой, без обиды. — «Суси знает, что я не смогу повысить голос, даже если бы захотела. А ты… ты сильнее меня. Но, Флинс, сила — это не то же самое, что неуязвимость. Пожалуйста, помни об этом.» Эти слова прозвучали тяжелее, чем она, возможно, намеревалась. На несколько секунд между ними воцарилось молчание — его нарушил только крик какого-то пациента из дальнего коридора. Флинс выдохнул через нос, устало, плечи опустились. — «Со мной всё будет в порядке,» — сказал он, хотя уверенности в голосе почти не осталось. — «У меня всё равно нет выбора.» Лаума ещё раз похлопала его по плечу, кивнула. — «Удачи,» — прошептала она, прежде чем тихо выйти из комнаты отдыха. Флинс остался стоять один, у табеля, где часы всё так же равнодушно тикали. Он чувствовал на себе взгляды — невидимые, но ощутимые. Все знали. Каждый ждал, продержится ли он там, где другие не смогли. Он сжал челюсть, взял планшет с записями и заставил себя идти вперёд — туда, где за запертыми дверями ждал Рерир.

***

Он уже трижды перечитал строки расписания Рерира, но каждое предложение всё равно оставляло у него во рту сухость. Лекарства, ограничения, наблюдение, повтор. Каждый час расписан, как жизнь запертого зверя, а не человека. Его взгляд скользнул по последней строке: Ночные ограничения. Без исключений. Флинс выдохнул дрожащим дыханием, пробормотав себе под нос: — …Это абсурд. И это действительно было так — голос его прозвучал тише, чем он ожидал. Рерир был всего лишь по ту сторону той толстой стальной двери. До его ушей донёсся едва различимый звук — скрежет ткани о пол, может быть, или тихое гудение. Этого было достаточно, чтобы узел в груди затянулся туже. Он вспомнил изображение Рерира из дела, просмотренного прошлой ночью. Оно до сих пор тревожило его. А увидеть его вживую? Флинс не был уверен, что действительно готов. Стоявший рядом охранник нетерпеливо переместился с ноги на ногу: — Закончил? Или тебе надо вслух зачитать его расписание? Флинс моргнул, потом опустил планшет и аккуратно прижал его к боку, будто порядок мог скрыть его волнение. — …Нет, я закончил. Прошу прощения. Охранник потянулся за связкой ключей, буркнув себе под нос. Тяжёлый металл звякнул о металл, звук эхом разнёсся по коридору, когда тот отпер дверь и распахнул её. Флинс тихо поблагодарил: — Спасибо, — и скользнул внутрь. Первое, что он заметил, был запах. Резкий, обжигающий ноздри. Он уловил медный привкус старой крови и что-то ещё — характерное для больниц. Тусклый свет пролился на него из коридора, и наконец их взгляды встретились. Рерир сидел, привалившись к койке, запястья обхвачены толстыми кожаными ремнями, прикреплёнными к раме. Лодыжки также были закреплены — словно даже его ногам нельзя было доверять. Повязка на глазу выглядела свежей, белая ткань была пропитана тускло-коричневым там, где касалась раны. Другой глаз — тёмный, острый — сверкнул в ответ на внезапный свет. На мгновение Флинс забыл, как дышать. Он ожидал вспышки ярости, криков, попыток вырваться — но Рерир просто смотрел на него. Молча. Не мигая. Едва заметная тень улыбки тронула его губы — та, что никогда не доходит до глаз. Пальцы Флинса крепче сжали планшет. Страх липко осел в животе, но под ним — стыдно признавать — шевельнулось любопытство. Значит… вот он какой… Флинс сглотнул, чувствуя сухость во рту, выпрямился и прочистил горло: — Меня зовут Флинс, — сказал он ровным, вежливым тоном. — С этого момента я буду о вас заботиться. Единственный глаз Рерира продолжал смотреть прямо на него, а улыбка постепенно превращалась в насмешливую ухмылку. Тишина затянулась дольше, чем следовало, и Флинс почувствовал, как на лбу выступила капля пота. Наконец. Наконец Рерир заговорил. — Ты будешь? — Флинс поразился, насколько глубок был его голос. Низкий, с едва уловимой насмешкой и ноткой любопытства. — Или это просто то, что вам велено говорить? Флинс сохранил выпрямленную осанку, не позволив себе дрогнуть. — Я просто выполняю свою работу, — ответил он ровно. — Не больше и не меньше. Рерир больше ничего не сказал. Он просто изучал его взглядом. Атмосфера в комнате изменилась — потемнела, стала плотнее. Флинс положил планшет, когда скрип колёс тележки отвлёк его внимание. Другая медсестра передала ему утренние лекарства Рерира, и Флинс занёс их в палату. Он взял первую таблетку и стакан воды, затем подошёл к Рериру сбоку. Ухмылка Рерира расширилась. Резким движением, дёрнувшись в ограничениях, он перенёс вес вперёд — словно собирался броситься на него. Ремни лязгнули о металлическую раму, звеня тревожным предупреждением: опасен. Охранник дёрнулся, рука тут же метнулась к дубинке — ложная тревога. Флинс не дрогнул. Ни на миллиметр. Ни движение руки, ни малейшее изменение позы. Его спокойное, ровное дыхание делало его пугающе собранным — словно угроза перед ним не имела значения. Довольный или, может, ещё более заинтригованный, Рерир откинулся назад, позволяя напряжению остаться в воздухе. — Ты не боишься меня? — спросил он. Его перевязанный глаз чуть качнулся, оценивающе скользя по Флинсу с ног до головы. Флинс не отвёл взгляда, продолжая смотреть на закованного человека. — Не усложняй мне задачу. Рерир фыркнул, внимательно следя за глазами Флинса, выискивая хоть малейшее движение. Он снова наклонился вперёд, голос понизился до опасного шёпота: — Думаешь, сможешь справиться со всем, что я есть… даже с тем, чего я хочу? «…» Флинс не ответил. Не моргнул. — Ты гораздо лучше той сучки-медсестры, что была до тебя. — Следи за языком, — прорычал охранник предупреждающе. — Продолжишь в том же духе — выбью из тебя остатки мозгов. Рерир метнул на него взгляд, полный обещания смерти, затем вновь перевёл глаза на Флинса. Впервые за долгое время он почувствовал прилив возбуждения — вызов, который невозможно сломить, спокойствие посреди хаоса. В тот момент он понял: этот смотритель — тихий, собранный, красивый мужчина — именно тот, кого он выбрал.