CEREMONY (kink version)

Минхо ненавидел чувствовать себя беспомощным. Это вызывало глухое, едкое ощущение осевшего туманом сожаления, и еще немного — усталости, накатившей, наползшей, словно стихийное бедствие, но не яростное и быстрое, а лениво ползущее, вязкое. Эта усталость превращалась в болотистый замкнутый круг, душащий водоворотом «мочь-хотеть», где правильный вариант только один, написанный на потолке плевками от безделия. Травма лодыжки мерзко давала о себе знать, когда под стопой оказывалась твердая поверхность. Минхо чувствовал себя бесконечно уставшим всю неделю, но теперь — в особенности. Охуенное вышло воскресенье. Почти, блять, библейское. Минхо думал об этом, лежа в своей постели в темноте и полудреме. Он даже по-дурацки киношно лег на спину и положил руки поверх одеяла, уверенный, что уснет мгновенно даже в этом положении. И он уснул. Почти сразу, под тихий гул аниме на ноутбуке у края постели. Сон был глубокий от истощения, темный и без ярких картинок. Разве что с опенингом аниме где-то на задворках разума. И даже по-киношному лежащие на одеяле ладони остались неподвижными — настолько далеко Минхо провалился, желая остаться в этой бездне до утра. И поэтому не почувствовал, как прогнулся матрас с того края кровати, где работал тусклым светом ноутбук. Прогнулся под чужим весом, поставленном на одеяло коленом, рукой, прикрывшей крышку ноутбука, чтобы заткнуть писки очередной серии. Минхо не услышал дыхания, которое становилось глубже и тяжелее по мере приближения к лицу спящего, и тянущихся к одеялу пальцев. Чану нравилось, как выглядел Минхо. Со спокойным абсолютно выражением лица и слегка нахмуренными во сне бровками. Подрагивающими ресницами, прядкой волос, упавшей на лоб, чуть порозовевшими от тепла щеками. Если бы Чану нужно было выбрать одно слово для описания такого Минхо, он бы сказал «вкусно». Вкусно настолько, что хочется откусить кусочек. Или хотя бы облизать: мокро, по-животному, так, что Минхо поморщился бы с хохотом от щекотного мазка языком. Но сейчас Минхо не мог поморщиться. Чану было даже грустно видеть его таким: истощенным настолько, что не услышал, как в его спальню кто-то вошел. И не отреагировал на то, как над ним нависло чужое тело, как руки уперлись в подушку по обе стороны от его головы, а цепочка на шее раскачивалась прямо над его губами. Точно, губы. Если весь Минхо был просто вкусным, его губы выглядели абсолютно сжирабельными. При всем желании Чан не сможет от них отлипнуть, если прилипнет однажды. И Чан играется: он залипает на то, как мерным маятником раскачивается его серебряная цепочка над лицом спящего Минхо, а затем чуть сгибает локти, нависая над ним еще ниже. Прохладное серебро подвески прикасается к выемке на верхней губе, щекочет, хаотично обводя контур губ. Чану даже забавно от того, что он не может контролировать это движение… хотя, если бы вместо серебра был его собственный рот, как быстро Чан перестал бы контролировать и его? У Чана вообще мало самоконтроля, поэтому его дыхание прикасается к щеке Минхо, скуле, трепещущим ресницам… блять, да похуй. Чан облизывает его губы широким мазком языка. Влажно, мокро, прямо как он и хотел. Конечно, это было глупо и поспешно — мало кто не проснется от такого. Но Чан не жалел. Губы Минхо оказались именно такими, как он и хотел, сложенные бантиком, теплые и приоткрытые, немного сухие от сна. Чан бы с удовольствием вгрызся в нижнюю и оторвал бы себе кусочек. На память. Минхо в полудреме инстинктивно подносит к губам руку и тыльной стороной ладони трет, смазывая фантомное ощущение и вполне реальный влажный след слюны. Его брови хмурятся еще сильнее, глаза зажмуриваются и только затем приоткрываются: сонно, но резко. Встречаясь с ним взглядом, Чан вспоминает, зачем пришел. Он ведь и правда беспокоился о Минхо: хотел узнать, как он себя чувствует, как поживает пострадавшая нога и, может, ему нужна была бы помощь, лекарства или продукты?.. но потом Чан увидел это восхитительно очаровательное лицо и забыл обо всем, кроме собственного клокочущего пульса. И не только в голове. — Чанни-хен? — голос Минхо такой хриплый, выдыхающий, но все равно почти мурлычащий. Сладкий. Господи, да Чан любое действие и часть тела Минхо мог бы описать каким-нибудь съедобным эпитетом. Во взгляде Минхо туман и искреннее непонимание. Они уже давно даже вместе не живут, какого черта он тут делает? Связать странное ощущение на губах с Чаном Минхо пока не сумел, но даже просто вот так нависающий над ним хен уже сам по себе был странным. Но в целом… это же Чан, разве нет? Он делает кучу всего странного и называет это заботой. — Тише. Хен позаботится о тебе, — вот прямо как сейчас. Голос Чана — солоноватый шепот, такой, от которого сухо в горле и хочется губы облизать. В сонном тумане и полудреме это ощущение усиливается, потому что перед глазами плывет, в комнате — темнота, а разум и без того уставший и несоображающий. Минхо жарко от одеяла и нависающего над ним Чана, по ощущениям даже грудная клетка не может вздыматься в привычной амплитуде (хотя фактически ей ничего не мешает ), а движения глаз и всего тела такие замедленные, словно Минхо во сне парит над поверхностью Луны. Может, ему и правда снится? Потому что наяву Минхо не хочет даже задумываться, что Чан забыл в его квартире ночью. Если бы он поинтересовался, то узнал бы, что тот просто решил поработать над треком с Джисоном в его комнате, засиделся допоздна, а перед отъездом решил проведать Минхо и узнать о его здоровье. История до жути правдоподобная. Во сне такую редко можно выдумать. — Ну, позаботился? Удачи, — быстрее, чем ясный взгляд, после пробуждения к Минхо возвращается только язвительность. Он хмыкает, наконец понимая и акцентируя на том, в каком положении на кровати они находятся. Трахнуть его, что ли, хочет? — Еще не во всем убедился, — ухмыляется Чан с полуприкрытыми глазами и абсолютно бесстыжим выражением лица. Договаривая фразу, он наклоняется еще ниже, смотрит на губы Минхо — чуть поджатые и напряженные, они уже не настолько сжирабельные, как сонные и расслабленные, но все еще вызывающие желание обсосать. Чан не спрашивает разрешения, пользуясь тем, что Минхо еще не соображает достаточно, чтобы начать отплевываться и брыкаться. Ну и к тому же… брыкаться с его-то ногой он точно не сможет. Когда их губы соприкасаются, ноги Минхо инстинктивно сгибаются в коленях и упираются в матрас. В правую лодыжку моментально отстреливает, Минхо морщится и мычит в поцелуй возмущенно и болезненно. А Чан пользуется этим для того, чтобы протолкнуть язык между губ. И это даже лучше, чем он представлял. Чан целует глубоко. Даже не так, Чан целует везде. Он облизывает губы, раздвигает их языком, прикусывает. Чан задевает губами кромку зубов, проталкивает язык глубже и щекочет небо. Чан потягивает его губы, перекатывает нижнюю между зубов, обсасывает язык. Чан хочет его сожрать и делает все возможное для этого. В рамках морали. Минхо не успевает отвечать на поцелуи и, честно говоря, не особо пытается. Его разум все еще затуманен, хоть и бодрствует. Его рот моментально становится расслабленным, почти ватным, просто позволяющим. Они уже целовались когда-то однажды. Может, пару лет назад, когда еще жили в одном общежитии. Может, это было от тоски, может от сильных чувств, может от скуки. Минхо помнит, как Чан целуется и помнит, как от этого подкашиваются коленки. Может, поэтому Минхо не закатил скандал, когда сейчас Чан захватил его настолько бесцеременно? Чан откидывает часть одеяла, подхватывает Минхо под бедра и сгибает в коленях. Прижимает ноги Минхо к груди, складывая его пополам. В эту часть ноги боль не стреляет, а отсутствие твердой опоры под стопой освобождает нагрузку на больную лодыжку. Может, Чан и правда пришел позаботиться о нем? — Твои методы очень специфичны, — фыркает Минхо чуть сдавленно, потому что бедра давят на ребра. — Я никогда этого не отрицал, — Чан парирует и на этот раз даже не улыбается — только сухой безголосый смешок срывается коротким выдохом. Помимо лица Минхо, Чан обожает его бедра. Чан вообще обожает все, что можно проминать и сжимать, все мягкое и податливое, округлое, все, во что можно зарыться, утонуть, потеряться. Минхо думает, что он, может, сублимирует этим свою бессонницу — залипать на пышные формы есть словно защитный механизм невозможности Чана уснуть на подушке, как все нормальные люди. Ладони Чана проскальзывают под ткань широких шорт для сна. Кожа Минхо гладкая, теплая и немного липкая из-за одеяла. Чан сжимает пальцы с каким-то особенным удовольствием, замедленно, чувствуя, как проминаются мышцы и бугрятся между его пальцев. Может, это все-таки сон? Минхо думает, что такого сюра не может произойти в реальности, когда ладони Чана обхватывают и сминают его зад под шортами. Чан, честно говоря, тоже думает, что это все может оказаться дурацким сном. И если это действительно будет так — Чан тот еще сомнофил. В смысле, любитель снов, конечно же. — Может, тогда хотя бы отсосешь? — хмыкает Минхо. Его способности оставаться спокойным даже когда задницу лапают, а нога беспомощно и иногда болезненно покачивается, можно только позавидовать. — Это поспособствует моему выздоровлению, честное слово. Никогда еще перспектива съесть Минхо заживо не была к Чану так близко. — Я, собственно, так и планировал, — Чан посмеивается и безбожно врет. Он предпочел бы натянуть Минхо на свой член глубоко, ритмично и смачно, закинув его ноги себе на плечи. Это определенно было одной из его самых ярких фантазий. Влажные шлепки бедер о бедра, подпрыгивающие на плечах Чана ступни Минхо и такой глубокий угол проникновения, что, казалось, можно вогнать себя по самые яйца. Но минет тоже звучал неплохо. Чан подхватывает резинку шорт с задней стороны и стягивает их до середины бедер. Может, Минхо все-таки спит? Так бывает, когда снится какое-то конкретное ощущение — например, прохлады, пробежавшей мурашками по оголившейся части кожи на бедрах и в паху, щекотных пальцев, скользящих по ляжкам одновременно и мягко, и с нажимом, да даже приливающей крови к члену… проснувшись от такого ощущения, можно обнаружить просто упавшее на пол с ног одеяло, надоедливого комара и, допустим, утреннюю эрекцию. Но Минхо зажмурил глаза до белых точек, открыл снова, а Чан все еще был здесь. Даже переместился ниже, между его задранных ног, теперь еще и практически связанных болтающимися возле колен шортами. Их резинка мешала раздвинуть ноги как следует, но Минхо даже не догадался скинуть их ниже и выбрал это ощущение странно-острого дискомфорта. Зато плечи Чана втиснулись между его ног как домкрат и фактически зафиксировали Минхо в одном положении: сдвинуть бедра нормально он теперь тоже не мог. Чан опускал голову к его лобку в замедленной съемке — но это только так казалось гипнотически затуманенному мозгу Минхо. На деле же Чан спешил. Он хотел просто до одури, до набата в башке и давления в ширинке. Чан и думать не мог о том, чтобы медлить или ласкать — его рот опустился на член и забрал сразу до половины. И Минхо снова почувствовал себя абсолютно беспомощным, потому что от чановой интенсивности его глаза закатились, в паху свело, а бедра вздрогнули. Еще и чертовы шорты, даже они заставляли Минхо чувствовать себя неспособным двигаться, хотя были такой незначимой мелочью. В таком случае оставалась только последняя защита: — Да, хен, ты и правда тако-ой заботливый, — и эта защита — сарказм, — Хоть к врачам не ходи. Чан хмыкает с членом во рту и игнорирует издевку. Может, было бы лучше, если бы Минхо не проснулся — лежал бы и дальше со своим очаровательно спокойным лицом, ладошками поверх одеяла и не издавал бы ни звука, пока Чан самозабвенно выдаивал бы из его члена все до последней капли. Это было бы так чудесно, что у Чана глаза закатились от одной мысли, а стон раскатился по горлу и разлился вибрацией по члену Минхо. Интересно было бы посмотреть, как Минхо проснулся бы от оргазма. Понял бы сразу, что произошло? Может, его тело изогнулось бы дугой, глаза распахнулись и, сразу же, громкий, протяжный, вкусный стон, тянущийся от первой до последней капли спермы, наполняющей чанову глотку. Или, может, Минхо мог бы спать настолько крепко, чтобы не проснуться вовсе, и Чан высасывал бы его, пока член не обмякнет, а потом снова не встанет прямо внутри его рта. Минхо почти скулит, потому что Чан, забывшись, работал ртом ритмично и самозабвенно, скользил мокрыми и припухшими губами по всей длине, помогал себе языком и пускал слюну для дополнительной смазки. Пальцы Чана мяли и перекатывали бедра Минхо, удерживая их на своих плечах, достаточно плотно, чтобы закрывали уши и создавали это плывучее ощущение нахождения в толще воды… или в трансе. Чан и сам был словно во сне сейчас. Минхо попытался предупредить о приближающемся оргазме, даже дернул Чана за волосы, но он не отстранился. Давясь, глотал глубже, утыкался носом в лобок и мерно покачивал головой, чувствуя ушами и щеками плотные мышцы бедер. Да если бы у Чана было это вместо подушек, он не знал бы о существовании бессонницы. К разочарованию Чана, Минхо кончает тихо. Он хватает ртом воздух, выгибается в пояснице, а бедра мелко начинают дрожать за секунду до того, как сперма начинает несколькими неравномерными толчками наполнять Чану рот. Чан успевает глотать, закатывая глаза и вдавливая пальцы в ляжки, чтобы не дергались слишком сильно. Чан замедляется в каком-то туманном гипнотическом состоянии, еще какое-то время словно по инерции покачивает головой, втягивая воздух, высасывая и вылизывая, пока бедра Минхо не перестают мелко дрожать и продолжают лишь изредка брыкаться от сверхчувствительности после оргазма. — Чанни-хен и правда очень заботливый, — Минхо глухо смеется и прикрывает глаза ладонью, устало выдыхая. Сонливость накатывает с новой силой вместе с прежней усталостью. Минхо и сам не замечает, как засыпает все в том же положении, а Чан еще какое-то время просто остается между его задранных бедер, прижавшись к одному из них щекой. Он и сам чувствует накатывающую сонливость, и думает о том, что можно взять его в рот еще раз, пока Минхо спит. Вот сейчас-то его сон точно достаточно крепкий. Уходя из комнаты Минхо после полуночи, Чан знал, что еще вернется. Потому что его фантазии были слишком заманчивыми, чтобы просто забыть о них.