Something Domestic|Что-то домашнее

Гермиона никогда не была близка со своим отцом. Она могла по пальцам одной руки пересчитать, сколько раз он с ней разговаривал. Он ушёл, когда ей было десять. Слишком юная, чтобы понять почему, но достаточно взрослая, чтобы чувствовать боль. Её мать развалилась на части и стала такой же отсутствующей, как он. Гермиона не знала, что ранит сильнее, но никогда не забудет, как мать смотрела на неё. У неё были глаза отца, и время от времени она ловила взгляд матери, полный презрения. Она чувствовала себя ужасным напоминанием о том, почему он ушёл. Гермиона привыкла заботиться о себе. Она ходила в школу пешком, а по дороге домой покупала продукты. В основном она питалась блюдами из микроволновки и лапшой быстрого приготовления. Становилось хуже, когда Джин начинала пить. Она лежала на диване, совершенно невменяемая, от её дыхания разило вином. Гермиона думала, что если спрятать деньги, мать перестанет покупать алкоголь, но жестоко ошиблась. В ответ она получала лишь пощёчину, прежде чем мать снова отключалась на диване. Утро Рождества принесло ей спасение. Её бабушка, увидев состояние квартиры, немедленно забрала её к себе. Она велела матери взять себя в руки, заявив, что будет заботиться о Гермионе в её отсутствие. Жизнь с бабушкой была всем, о чём Гермиона мечтала. Та баловала её, кормила домашней едой и дарила десятки книг. Чтение стало её любимым занятием, она терялась в строках литературы. Большинство детей в школе знали, что случилось с её родителями, и дразнили её за это. — Неудивительно, что твои родители тебя бросили, ты такая же неудачница, как они. Они издевались над ней ежедневно, и с годами становилось только хуже. Какая-то часть её действительно чувствовала, что родители ушли по её вине. Возможно, правда в том, что её невозможно любить. Один из самых жестоких её обидчиков, Рон, поставил себе целью цеплять её при каждой возможности. — Смотрите, она опять читает, потому что у неё нет друзей, — указывал он на неё, смеясь вместе со своим лучшим другом Гарри. Когда-то она мечтала о их внимании, но они отвергли её, как только она начала сыпать фактами из своих книг. По крайней мере, Гарри был добр и не говорил ничего ей в лицо, часто просил Рона замолчать. Издевательства усилились, когда ей поставили брекеты. Она начала носить с собой карманное зеркальце, чтобы проверять, не застряла ли еда. Рон был неумолим, называл её «железной дорогой» и гудел, словно паровоз, каждый раз, когда её видел. Тогда она начала стесняться своего тела. Она с завистью смотрела на уверенных в себе девочек и чувствовала зияющую пустоту. Она мечтала о близких подругах, но ей не везло. Её книжные привычки и неловкое поведение делали её слишком чужой. Её пятнадцатый день рождения пришёл и ушёл, и впервые за годы она увидела свою мать. Это было через неделю после, когда она вернулась из школы и обнаружила мать и бабушку за столом. — Гермиона, милая, как же здорово тебя видеть. Она посмотрела на неё и бросилась наверх. Она не могла вынести её присутствия после всего, что та сделала. Предательство сидело глубоко, и Гермиона не была готова принять и двигаться дальше. Джин пыталась снова несколько раз в течение года, пока не наступило Рождество, и бабушка не усадила её для разговора. — Гермиона, я пригласила твою мать присоединиться к нам в этом году, и всё, о чём я прошу, — это выслушать её. Она сильно изменилась. Гермиона закатила глаза и решила, что не будет с ней общаться. Рождественский день был полон любимых вещей Гермионы. Она наелась свежеиспечённых мясных пирогов бабушки и пила тёплый сидр. Когда раздался звонок в дверь, она неохотно пошла открывать. — Счастливого Рождества, Миа! — Не называй меня так, — холодно ответила она. Она ненавидела это прозвище. Она не слышала его годами, и оно напоминало ей только о разрушенном доме, из которого она пришла. Джин протянула подарок, и Гермиона просто смотрела на него. — Пожалуйста, просто возьми его, Гермиона, — умоляли её глаза. Ей стало неловко, и она взяла подарок, чтобы положить его под ёлку. Она села на диван, ожидая, пока бабушка тоже устроится. Сначала она подарила бабушке свой подарок — красивый новый обруч для вышивания и дорогие катушки ниток. Она наклонилась и крепко обняла её, поцеловав в щёку. — Мне очень нравится, милая! Спасибо. Гермиона не купила матери ничего и смотрела на её подарок с отвращением. Что она могла подарить, чтобы загладить пять лет разочарований? Она внутренне застонала и впервые пожелала, чтобы праздник поскорее закончился. Она развернула золотую подарочную бумагу и обнаружила книгу. Не просто книгу, а издание «Таинственного сада» в тёмно-бирюзовом тканевом переплёте. Она мгновенно перенеслась в то время, когда мать читала ей эту книгу каждую ночь. Теперь это воспоминание было омрачено её предательством. — Спасибо, — сухо сказала она. Позже она засунула книгу под кровать, спрятав от любого света. Наступила неловкая тишина, и Гермиона ждала ухода матери. Каждый праздник омрачался её присутствием. Даже Гермиона видела, что мать изменилась, но всё ещё отказывалась от нормальных отношений с ней. Она не могла вынести новой потери, если та снова уйдёт. Джин пыталась при каждой возможности восстановить доверие, но даже она чувствовала, что пропасть слишком велика. Мать стала постоянной частью её жизни и даже переехала к ним. Но Гермиона едва терпела её присутствие и по-прежнему отказывалась говорить с ней. Молчание изводило Джин, и она чувствовала, что испробовала всё. Гермиона была такой же упрямой, как её отец, — единственная черта, которую он, кажется, передал ей.

***

Гермиона была в школе, когда это случилось. Как и большинство подростков, она сидела и слушала, как учитель бубнит о несущественных темах. Она сидела в первом ряду и, как типичный ботаник, аккуратно вела конспекты своим ровным почерком. Директриса вытащила её из урока экономики и ободряюще потёрла ей плечо. — Твоя мама ждёт в моём кабинете. Это было словно падение в пропасть, тревога закрутилась в её сознании. Это могло означать либо хорошие, либо плохие новости. Она и не подозревала, насколько разрушительными они окажутся. Она напряглась, её ноги тяжело волочились по коридору. Гермиона теребила волосы, закручивая и накручивая их вокруг двух пальцев. Другая рука сжалась в кулак, пока не побелела. Ужасное предчувствие осело в её животе. Тревога достигла пика, и её начало тошнить. — Привет, моя дорогая, — её мать выглядела напряжённой. Тёмные круги украшали её глаза, а щёки были мокрыми и блестели. Гермиона стиснула челюсть, ожидая плохих новостей. — Что происходит? — Присядь сначала, мне нужно тебе кое-что сказать, — она похлопала по стулу рядом. Когда слова наконец сорвались с её губ, мир Гермионы погрузился глубоко под воду. Её руки вцепились в подлокотники, пока костяшки не побелели. Она видела, как мать уплывает в море пузырьков. Кабинет директрисы затопило, стулья оторвались от пола. Горло сжалось, в ушах зазвенело. Гермиона плыла и плыла, но не могла достичь поверхности. Она задыхалась, ей не хватало воздуха. Мать начала тереть ей спину, но всё, на чём она могла сосредоточиться, — это зияющая чёрная воронка. Она высасывала её досуха. Это назвали панической атакой, и прошло несколько мгновений, прежде чем она смогла вдохнуть свежий воздух. Следующие несколько дней были размыты, полны чёрных платьев и приглушённых разговоров. Ей казалось, что её кожу натянули слишком туго, губы опустились в мрачную гримасу. Она была знакома с потерей, но на этот раз это ранило её в самую душу. Словно нож, оставляющий кровоточащую рану на ковре. Она не плакала с того дня, когда узнала новость. Словно её слёзы высохли, уступив место неумолимой злости. Она злилась в основном на себя за то, что не заметила признаков. Никто ей ничего не сказал. Она злилась на мать за то, что та скрыла это от неё, но в глубине души знала, что это был выбор бабушки — держать её в неведении. Это было словно новое предательство, только от человека, который по-настоящему о ней заботился. Присутствие матери лишь глубже вонзало нож. Это должна была быть она. Эта мысль грызла её, заражая, как паразит. Несмотря на то, что весь её мир изменился без присутствия бабушки, от неё ожидали, что она просто продолжит жить. Школа не дала ей передышки, а мать стала ещё более решительной наладить их отношения после смерти бабушки. Гермиону заставляли проводить больше времени с матерью, но она оставалась абсолютно молчаливой. Гермиона онемела. Травма от потери бабушки ранила её так глубоко, что она потеряла желание говорить. Школа поначалу не беспокоилась, объясняя, что это нормальная реакция в период утраты. Но дни превратились в недели, недели в месяцы, и она не разговаривала целый год. Мать записала её к психиатру, но она снова отказалась говорить. Это сильно осложнило обследование. Они покинули кабинет с длинным списком рецептурных лекарств. Однажды ночью Джин сорвалась и, стоя на коленях, умоляла Гермиону произнести хоть слово. Та лишь смотрела на неё пустым взглядом. — Скажи что-нибудь. Кричи на меня. Пожалуйста. Хоть одно слово, Гермиона, — плакала она, слёзы текли по её лицу. Сладкое облегчение приходило к Гермионе только во сне, а когда она просыпалась, безумие в её голове брало верх. Её мучили навязчивые мысли. Мысли о том, чтобы изувечить и навредить себе. Это было бы так просто. Лишь лёгкое движение руки, и всё было бы кончено. Она нашла маленький кухонный нож и спрятала его под матрасом. Каждое утро, чтобы заглушить боль голосов в голове, она прикладывала металл к запястью. Она смотрела, как формируется капля крови и стекает по руке. Лизнуть. Металлический вкус задерживался, пока не сменялся горькой таблеткой. Мать первой заметила пятна на простынях и в панике обыскала её комнату, ища виновника. Она порезала пальцы, схватив нож за острие. Гермиона хихикнула. Ей казалось забавным, что мать, которая раньше её бросила, теперь так яростно старается о ней заботиться. Эта мысль была для неё смешной. Первый раз, когда она пыталась покончить с собой, не сработал. Она приняла прописанные ей таблетки, но всё, что получила, — это долгий глубокий сон. Она больше не понимала, в чём смысл жизни. Джин наблюдала, как её девочка превращается в призрака. Вина тяжёлым грузом лежала на её груди, и в тот момент она поняла цену своих прошлых поступков. Второй раз, когда она пыталась, мать отправила её в больницу. Её дни ограничились больничной палатой и ежедневными таблетками, но ничто не могло унять боль. Монотонная рутина с проверками давления медсёстрами и приёмом таблеток стала её нормой. Она носила мешковатую футболку, которая поглощала её целиком, и проводила в постели столько времени, сколько могла. Ей разрешили пользоваться телефоном, и всё, что она делала, — это бездумно листала ленту. — Кажется, она страдает от тяжёлого посттравматического стрессового расстройства, — услышала она, как врач разговаривает с Джин. — Я бы предложил дать ей время на восстановление, возможно, переехать в новую обстановку, подальше от воспоминаний. Она провела ещё месяц в клинике, пока не была так переполнена медикаментами, что едва могла думать. Это был случайный день в июне, когда она наконец сдалась. Она сидела за общим столом, вынужденная делать браслеты дружбы, когда медсестра, как каждый день, спросила, как она себя чувствует. — Хватит, — пробормотала она. — С меня хватит. Глаза матери загорелись надеждой, и она цеплялась за каждое её слово, словно за евангелие. — Что ты сказала, Миа? — Я СКАЗАЛА, ХВАТИТ. Хватит этого дерьма. Хватит этого места. ВЫТАЩИТЕ МЕНЯ! — Гермиона швырнула контейнер с бусинами на пол, разбрасывая их в беспорядок. — Код серый, седьмой этаж. Код серый, — раздался громкий голос по интеркому. Медсёстры прибежали. — Гермиона, успокойся. — Нет. Я сказала, с меня хватит, — закричала она. Медсёстры медленно приближались, загоняя её в угол. — Давай отведём тебя в твою комнату, где ты сможешь успокоиться. Рука потянулась к ней, и она оттолкнула её, ударив медсестру в лицо. — Уберите от меня руки, — завизжала она. Её глаза были широко распахнуты и полны паники, движения неустойчивы. Ещё больше рук схватили её, и внезапно она почувствовала горячий укол в руку. Её зрение потемнело, и она рухнула на пол. Когда она очнулась, она была в своей кровати, не помня, как туда попала. Её разум был затуманен, а конечности ныли. Она потёрла глаза, умоляя о ясности, но всё казалось размытым. — Это лекарства, Миа. Просто отдыхай, и это со временем пройдет, — её мать была размытой чёрной фигурой в углу. Она медленно погрузилась обратно в сон, но не раньше, чем услышала тихое: — Прости.

***

Через шесть месяцев Гермиону наконец выписали из больницы. Мать проехала мимо поворота к их дому, и Гермиона бросила на неё вопросительный взгляд. — Куда мы едем? — У Гермионы было плохое предчувствие. Ей следовало остаться в больнице, а не возвращаться домой с этой сумасшедшей матерью. С долгим выдохом Джин заговорила: — Врач предложил сменить обстановку, и я согласилась. Я не хотела, чтобы ты узнала об этом так, но доктора порекомендовали сделать это именно так. Мы переезжаем в Австралию. — Она бросила взгляд на дочь, пытаясь оценить её реакцию. — Ты, чёрт возьми, серьёзна? — Следи за языком. Видишь ли, я познакомилась с кем-то в интернете, и с учётом всего, что с тобой происходило, я подумала, что смена обстановки поможет, — Джин беспокоилась о реакции Гермионы, но в эти дни она беспокоилась обо всём, что касалось её дочери. — С кем? — потребовала ответа Гермиона. Она не могла поверить в наглость этой женщины, перетаскивающей её на другой конец света ради какого-то мужчины. Она оправдывала свою репутацию. Гермиона была уверена, что мать была бы рада сбыть её с рук кому-нибудь другому. — Его зовут Том, и он замечательный. Я бы познакомила вас, когда он приезжал несколько месяцев назад, но… честно говоря, было немного неловко говорить, что моя дочь в психиатрической больнице. Джин хотела как лучше, но её слова никогда не звучали искренне. Гермиона знала, что у них с матерью никогда не будет честных отношений. Джин явно заботилась о себе гораздо больше, чем о дочери, и это ясно проявлялось в её поступках. Чёрт возьми, гениально, подумала Гермиона про себя. Это был буквально её худший кошмар.

***

После почти двадцати четырёх часов, проведённых в самолёте или аэропорту, они наконец приземлились на австралийской земле. Первое, что она ощутила, — это жара, и она уже её ненавидела. Она изнывала в своей кофте с длинными рукавами, которую отказывалась снимать, и растекалась в лужу пустоты на заднем сиденье такси. Её шрамы раздражались, и она проводила по ним пальцами, чтобы облегчить боль. Они подъехали к самому австралийскому дому, зажатому между почти идентичными копиями, вплоть до того, как выглядел газон и где стоял почтовый ящик. Было странно переходить от узкого таунхауса к дому с настоящим задним двором. Солнце нещадно палило, пока она тащила единственную сумку с багажом, которую мать для неё собрала. Не то чтобы она упаковала что-то важное. Все её вещи были засунуты в контейнер для хранения за тысячи километров отсюда. Мать купила ей Kindle, надеясь, что он заменит её тщательно собранную коллекцию книг. Это было просто оскорбительно — свести её первые издания к планшету. — Джин, добро пожаловать! — раздался громкий голос. Гермиона подняла взгляд и встретилась глазами с самым красивым мужчиной, которого она когда-либо видела. Высокий, с тёмно-каштановыми вьющимися волосами, его губы изгибались в естественной ухмылке. — Ты, должно быть, Гермиона. То, как его губы обрисовали её имя, и то, как его глаза пронзали её душу, заставило её захотеть убежать. Его присутствие вызвало тревогу в её желудке. Она подозрительно посмотрела на него. — А, твоя мать говорила, что ты молчаливая. Она не удостоила его ответом и вошла в дом. Она понятия не имела, куда идёт, но знала только одно — ей нужно было от него сбежать. В спешке она столкнулась с твёрдой грудью. Подняв взгляд, она встретилась с парой медово-янтарных глаз. — Ты, должно быть, моя новая сестра, — хмыкнул он. — Ты в порядке? Хочешь, я покажу тебе твою комнату? Он был высоким, как его отец, но его волосы были светлее. Его губы растянулись в озорной ухмылке. Его рука сомкнулась на её руке, державшей багаж. — Давай помогу. Она отпустила сумку в его руки и последовала за ним, пока он поднимался по лестнице. — Ты будешь жить рядом со мной, и, к счастью, это дальше всего от их комнаты. Она поморщилась при упоминании сексуальной жизни своей матери. Тьфу. Она хотела домой. К чёрту эту страну. К чёрту этого Тома. К чёрту эту погоду. Оставшись наедине, она захлопнула дверь и заперла её на всякий случай. Она залезла в рюкзак, достала оранжевый флакон и вытащила две таблетки. Она проглотила их всухую, во рту остался пепельный привкус. Она сбросила джинсы, забралась в кровать и стала ждать, когда её поглотит забвение.