Something Domestic|Что-то домашнее

Гермиона подавила пульсирующую головную боль несколькими таблетками. Точное количество было неизвестно — она просто вытряхнула их и проглотила, не считая. Порошковая текстура задержалась на нёбе. Она закрыла глаза, чтобы блокировать свет, пробивавшийся сквозь занавески. Это был один из тех дней, когда ее парализовала тревога. То, что не случалось с ней уже некоторое время, но когда случалось — выбивало из колеи самым ужасным образом. Глубоко в животе засела яма страха и надвигающейся гибели. Как постоянный звук ногтей по школьной доске, повторяющийся снова и снова. Она пыталась включить музыку, но даже это не могло заглушить визг в ее голове. Она чувствовала себя тяжелой под гнетом чего-то неопределимого. Каждый вдох давался с трудом, само движение воздуха через ноздри вызывало головокружение. Она позволила лекарствам взять управление на себя, и ее разум наконец затих. Зрение померкло до черноты, и она погрузилась в сладкий сон. Она открыла глаза и увидела Маттео, стоящего над ней. — Я устал от этого, я тоже слишком сильно по тебе скучаю, — сказал он. В полудреме она протерла глаза и села. Он был одет в школьную форму, галстук небрежно завязан. Рукава рубашки закатаны до локтей, обнажая жилистые предплечья. — Я тоже, — прохрипела она, пересохшая от только что прерванного сна. — Прости меня? Он схватил ее и наклонился для поцелуя. Но внезапно все почернело. Она проснулась от того, что Том тряс ее, сначала испуганная и сбитая с толку, ведь ей показалось, что Маттео был настоящим. Но перед ней стоял не кто иной, как Том. Вместо мягких каштановых кудрей — волны уложенных темно-шоколадных волос. На его лице было любознательное выражение, словно он пытался разгадать головоломку. Совсем не похожее на беззаботную мальчишескую ухмылку Маттео. Она не могла перепутать их двоих и поняла, что это был сон. Она издала раздраженный вздох. Ей нужно было вернуть его. — Просыпайся, — скомандовал он. Но у нее не было на это сил. Она простонала и, собрав остатки энергии, оттолкнула его, а затем снова зарылась в одеяло. Отсутствие Маттео все еще витало в глубине сознания. Ее кровать, которая когда-то казалась домом, теперь резала чувства, словно принадлежала кому-то другому. Той версии себя, которая ей на самом деле нравилась. Той, что заставляла Маттео улыбаться. — Ты опоздаешь, — отчитал он ее. — Я никуда не пойду сегодня, — ответила она из-под груды одеял. Она пыталась использовать их как замену весу тела Маттео. — Почему? Что с тобой не так? Ни капли беспокойства не звучало в его словах. Она подумала, что он мог бы хотя бы притвориться, будто ему не все равно. Он сузил на нее глаза, и на его лице явно читалось неверие. — Мне нужен выходной, пожалуйста. Он покачал головой и сорвал с нее одеяло. — Тебе нужно идти в школу, — подчеркнул он. — Я правда не могу. Не сегодня, Том, — ей было все равно, что она назвала его неправильно. Она просто хотела, чтобы он ушел из ее комнаты, и могла снова заснуть. Ее ум был измотан осознанием, что они с Маттео все еще на грани. Он казался таким реальным, его прощение осязаемым и сладким, как ириска. Она скучала по нему так сильно, как рыба по воде. — Ты заработала наказание за это, питомица, — прорычал он. Он попытался стащить одеяло, но ее ногти впились в ткань, и она сопротивлялась. — Пожалуйста. Я просто не могу функционировать, — возразила она. — Просто посмотри на меня. Он воспользовался шансом, и она надеялась, что выглядит так же расстроенной, как и чувствует. Она увидела свое отражение в зеркале туалетного столика в дальнем углу комнаты. Пятнисто-красное лицо от слез во сне. Кудри спутаны в сальный беспорядок. Это был редкий случай, когда ее тревога имела физические доказательства. Словно ее телу нужно было показать, насколько ужасно она себя чувствует. Они простояли почти десять минут. Она попыталась придать глазам максимально жалобное выражение в надежде убедить его. Но она знала, что не это заставило его отступить. Его взгляд упал на флакон с таблетками. — Разве ты не пополняла запас только вчера? — спросил он. — Как я и сказала, утро выдалось тяжелым. Он смотрел на нее, его лицо ничего не выражало. Она задалась вопросом, поверил бы он ей, если бы у нее случился срыв. Для этого не потребовалось бы много усилий. — Только на сегодня, — неохотно пробурчал он. Дверь захлопнулась за ним, когда он ушел. Словно ей и так было недостаточно хаоса. Она была рада, что с вспыльчивостью Тома будет разбираться кто-то другой. Она закуталась в одеяло и снова заснула. Дурман от таблеток следовал за ней, как тень. В течение дня она просыпалась урывками, но, просыпаясь, жадно глотала ледяную воду из своей бутылки. Ее тревога была сокрушительной, и она не могла определить причину. Это бесило ее до бесконечности. Она приказывала разуму перестать пережевывать мысли, но он крутился, как неуправляемое колесо обозрения. Сначала ее терзали мысли о Маттео, но затем она едва начала свыкаться со своей ситуацией с Томом. Она хотела быть для него чем-то большим, чем просто питомицей. Она снова и снова прокручивала в голове сценарии, где Том выбросит ее в один момент. Или сцены, где Маттео скажет ей, что никогда не любил. Эмоции, вызванные этими воображаемыми ситуациями, ложились на нее тяжелее, чем она могла вынести. Она не могла думать ни о чем другом. Она была прикована к кровати до конца дня, что заставило ее мать принести ужин в комнату. Единственный раз, когда она разрешала ей входить. Та оставила на столе дымящуюся тарелку с лососем в лимонной корочке. Но при виде еды Гермиону затошнило. Она бросилась в ванную и успела вовремя, чтобы вырвать. Желчь хлынула наружу, вызывая новые позывы от одного ее вкуса. Вид зеленой желчи в унитазе казался символичным для ее состояния. Ее тревога не ослабевала в течение дня, и она сходила с ума. Она обыскала шкафчик в ванной в надежде найти таблетки от тошноты. К счастью, ей повезло, и она приняла их вместе с несколькими другими таблетками от тревоги и головной боли. Она побрела обратно к кровати и стала ждать, когда сон заберет ее. Ее разум чувствовал себя парализованным, и единственным способом справиться было лежать в позе эмбриона, ожидая, пока это пройдет. Следующий день был таким же, но чуть лучше. Она снова начала его с того, что приняла таблетки, находя каждую существующую, чтобы притупить боль. Но на этот раз, когда Том вошел, он вытащил ее из кровати. — Ты идешь в школу сегодня, — потребовал он. — Нет, еще один день, пожалуйста, — возразила она. — Это приказ. Я не потерплю прогульщика в своем доме. Она нашла в себе силы подняться и одеться. Она не потрудилась даже умыться или причесаться. Она просто хотела поскорее закончить этот день. Она уже чувствовала себя дерьмом, и выглядеть соответствующим образом было последней из ее забот. В машине у нее задрожали руки, и, потянувшись за таблетками, она обнаружила, что осталась всего половина. Она не могла в это поверить. Неужели она приняла так много? Она думала, что приняла всего пару лишних, но, похоже, было гораздо больше. У нее осталось всего два повтора рецепта на следующие два месяца. Она в пролете. Ее разум осознал, сколько лекарств она употребила, и понял, что это ей не помогает. Может, ее психиатр была права, и ей нужна была большая доза. Но было уже слишком поздно. Она не сможет попасть к ней еще три месяца. У нее не было другого выбора, кроме как выписать рецепт раньше срока. Возможно, как только этот приступ тревоги пройдет, она сможет обходиться меньшим количеством лекарств. Наивная мысль психически больного человека. На уроках она позволяла Драко вести свой бесстыдный флирт, слишком уставшая, чтобы сопротивляться. Он, наверное, думал, что добивается прогресса. Она молчала на всех занятиях и надеялась, что ничего не нужно сдавать. Она была на взводе, нуждаясь в очередной дозе, но знала, что должна растянуть запасы. Как только прозвенел звонок, она умчалась прочь и забралась в ожидающую машину Тома. — Нам нужно в аптеку, — сказала она ему. — Почему? — Мне нужны тампоны, — быстро солгала она. — Ладно, как только Маттео подойдет, поедем. Всю дорогу она не могла остановить дрожь в ногах. Выйдя из машины, она сказала Тому не следовать за ней. — Я быстро вернусь, — заверила она. Фармацевт обрабатывала рецепт дольше обычного, словно знала, что она торопится. По радио громко играла музыка, и ее окружали ярко-желтые ценники на полках. Куда бы она ни посмотрела, это было похоже на ментальную перегрузку. Множество цветов в сочетании с ярким флуоресцентным светом лишь усиливало ее головную боль. Она набрала в корзину также коробки с панадолом и ибупрофеном. Ее пейджер пропищал, сигнализируя, что лекарство наконец готово. — Вы принимали это лекарство раньше? — спросила она, держа флакон в пределах досягаемости. — Да. — Только убедитесь, что не садитесь за руль под его действием и принимаете не более двух таблеток в день. Она кивнула и сделала вид, что слушает, как будто ей не все равно. Ей было плевать, что сказал бы нормальный человек; проживи он день ее жизнью, он бы принял больше лекарств, чем указано. Когда кассир сканировала ее товары, она убрала пару коробок с обезболивающими. — Простите, есть ограничение на количество коробок, которые можно купить, — громко сказала она снисходительным тоном, словно это было очевидное правило. Смущенная, Гермиона просто пробормотала: — Тогда возьму максимум, пожалуйста. Она болезненно осознавала длинную очередь, образовавшуюся за ней. Она чувствовала на себе множество взглядов и начала поочередно постукивать каждым пальцем по большому. Туда-сюда. Тактильное ощущение отвлекало ее от социальной тревоги. Кассир забрала половину коробок, которые она хотела купить. Твою ж мать. — Нужен пакет за двадцать центов? — спросила она. — Да, пожалуйста. Он был нужен ей, чтобы спрятать все лекарства от Тома. Выйдя из магазина, она проглотила еще несколько таблеток, прежде чем сесть в машину. Это была смесь всего подряд. Она отчаянно хотела, чтобы дрожь и боль прошли. — Получила все, что нужно? — спросил Том. — Да, можно ехать, — она снова устроилась на сиденье, уже холодном от того, как долго она отсутствовала. Оказавшись снова в своей комнате, она плотно закрыла все шторы и укуталась в кровати, словно тьма могла скрыть ее от катастрофических мыслей. На следующий день тревога исчезла. Она ненавидела, что в один день ей могло казаться, будто мир рушится, а на следующий она чувствовала себя совершенно нормально. Ее болезнь была настолько иррациональной и непредсказуемой, что вызывала одержимость. Может, ей просто нужно было несколько дней, чтобы собраться с мыслями после случившегося с Томом. Словно ее разуму и телу нужно было догнать друг друга и восстановить внутренний баланс. Не все было идеально, она чувствовала особую вялость, несмотря на то, что проспала больше двенадцати часов. Спустившись позавтракать, она почувствовала невероятно соблазнительный запах бекона. Она наложила его на тарелку в огромном количестве. Усевшись, она не притронулась ни к чему, кроме бекона. Она была просто благодарна, что снова не рвало. — Это много бекона, лично для меня слишком жирно, — сказала ее мать, вплывая в комнату в белом шелковом халате. — Я не спрашивала, — ответила она. — Знаешь, Миа, ты не будешь вечно молодой и стройной. Тебе стоит начать считать калории, ты удивишься, сколько их в этом, что ты называешь едой. Я недавно начала интервальное голодание и уже сбросила три кило. Она закатила глаза, поскольку уже слышала все это от нее раньше. Она была заезженной пластинкой, которую Гермиона хотела выбросить в мусорку. Но, зная свою мать, та в итоге стала бы досаждать каким-нибудь бедным крысам, ищущим еду. — Не смей на меня глазки строить. Ты не можешь смотреть на меня и думать, что состаришься так же хорошо, если будешь есть подобное. Миа, по-девичьи. Легче начать раньше, и тогда не придется делать столько работы над собой, когда станешь старше, — тараторила она. Гермионе это надоело, она просто хотела сожрать свой бекон в мире. Маниакальная фиксация ее матери на красоте и худобе была бичом ее существования. Для нее она никогда не будет достаточно худой, но при этом она ела недостаточно. Это были весы, склонявшиеся только в пользу ее матери. То, что она считала хорошим, постоянно менялось, и стоило ей услышать малейший шепот несогласия, как ее пластинка менялась, чтобы втиснуться в узкую трубку праведности. — Можешь, пожалуйста, остановиться? — простонала она. Двое других обитателей дома хранили молчание, не желая вступать в перекрестный огонь. Она задавалась вопросом, поддержал бы ее Том против матери. Или остался бы Маттео на ее стороне. Оба были бесполезными сидящими утками. — Дорогая, я просто пытаюсь помочь. Для этого матери и существуют. Она сорвалась. — Ты — последний человек, которого я когда-либо соблаговолю назвать матерью. Тошнотворно слышать, как ты претендуешь на титул, от которого давно отказалась. Так что слезь со своего пьедестала и перестань судить меня за то, что я делаю, и уж тем более за то, что я ем, — крикнула она на нее. Тишина была оглушительной, пока они сверлили друг друга взглядами. — Я твоя мать. Ничто из сказанного тобой не может этого изменить, — провозгласила она. Но ее заявление пропало втуне. Гермиона сделала несколько глубоких вдохов и решила, что взаимодействие с этой идиоткой — пустая трата времени. Она взяла тарелку наверх, чтобы доесть в покое.

***

Прошли уже недели с тех пор, как Маттео игнорировал ее и уклонялся от любых попыток примирения. Она пыталась дать пыли осесть, но не могла ждать дольше. В субботу вечером, когда он был слишком поглощен празднованием победы своей команды по регби, Гермиона постучала, и он открыл без колебаний. — Нам нужно поговорить, — подошла она к нему. Он смотрел на нее, прислонившись к косяку. На ней была шелковая пижама с маленькими красными сердечками. Она солгала бы, если бы сказала, что не выбрала этот комплект специально, зная, что он его любимый. Она надеялась, что это смягчит его сердце для ее извинений. Она хотела, чтобы этот вид возродил то, что он чувствовал к ней. Напоминание о том, как все было однажды до этого. Она хотела увидеть его сразу после ужина, но дождалась, пока Том не скрылся в своем кабинете. Она хотела скрыть эту встречу, боясь, что он может подумать. Она также не хотела снова подвергаться оскорблениям. — Продолжай, — подтолкнул он. Малые победы. По крайней мере, на этот раз он был готов ее выслушать. — Можно мне хотя бы войти? — Она не хотела задерживаться в коридоре. Он кивнул и распахнул дверь шире. Это был первый раз, когда она оказалась в его комнате. Это чувствовалось слишком интимно. Большинство их встреч происходило в ее комнате. Ей никогда не приходилось его искать. Маттео просто всегда был рядом, а если нет — он всегда приходил к ней. Она была солнцем для его планеты. Даже если он вращался так далеко. — Я просто хотела начать с того, что мне жаль. Я предала твое доверие и выставила тебя дураком, — она репетировала эти слова слишком много раз перед зеркалом. Он взглянул на нее бесстрастно. Его черты были высечены, как у тонкой мраморной статуи. — Было мерзко с моей стороны начать что-то с твоим отцом. Хотя это он инициировал, я должна была остановить его, — она удержалась от упоминания, что сама этого хотела. Его губы сжались в недовольную гримасу, словно все сказанное ею только ухудшило ситуацию. — Мне следовало обговорить с тобой, какие у нас отношения, вместо того чтобы предполагать. Я думала, мы были на одной волне. — На одной волне в смысле какой? Она с трудом подбирала слова. — Просто что это было не серьезно... — ее голос затих, и она осознала, насколько засранкой она прозвучала. Ярлык «друзья с привилегиями» оставлял кислый привкус. — Я думал, было ясно, что я люблю тебя. Я был с тобой постоянно и каждый раз помогал тебе справляться с паническими атаками. Я едва оставлял тебя с тех пор, как ты появилась. Как ты могла предположить, что все это было просто так? — Я знаю, и я так благодарна тебе за все, что ты для меня делал. Честно, я не знаю, что бы без тебя делала, — призналась она. — Тогда зачем ты причинила мне боль? Ярость была написана на его лице, в этот момент он был так непохож на своего отца. Каждая эмоция была тщательно высечена в каждой черте его лица. — Я не знаю. Я просто такая. Это то, что я делаю — то, что я всегда делала. Она провела руками по волосам, оттягивая их, чтобы отвлечься от напряжения в животе. На мгновение воцарилась тишина. Они просто смотрели друг на друга, оба не желая сдаваться, прервав молчание. Гермиона проглотила свою гордость и, едва справившись с этим, заговорила. — Прости. Я знаю, что это ничего не исправляет, но я действительно это имею в виду. Она попыталась приблизиться к нему, но он отступил на шаг. Она не сдалась и снова подошла ближе. На этот раз он не отступил. — Почему сейчас? Где эти извинения были недели назад? Ты наконец устала от моего отца и решила приползти обратно на коленях? Знаешь, что мой отец сказал о тебе? — ядовито усмехнулся он. — Что? — Ей всегда было любопытно, что Том думает о ней. — Что ты клинически сумасшедшая и что нужно быть с тобой поласковее, потому что у тебя никого нет. О. Слезы закололи глаза. Услышав то, что она сама себе говорила так много раз, она почувствовала, как рана углубляется. Кровь просочилась в шелк. — Прости, — снова взмолилась она, позволяя слезам катиться по щекам. Ее рука осторожно потянулась к его, и он переплел их пальцы. Ее сердце запело от его прикосновения, как от последнего мазка на картине. Это чувствовалось абсолютным. — Хотя ты обращалась со мной как с дерьмом, это не скрывает факта, что я все еще хочу тебя. Ты в моей системе, и я не могу тебя вывести, — признался он. — Я тоже хочу тебя, Маттео. Я скучаю по тебе больше всего на свете, — ответила она. — Просто пообещай, что придешь ко мне после. — Что ты имеешь в виду? — Ее брови взлетели от непонимания. — Он может забирать тебя, но я хочу видеть тебя обратно в своей постели каждую ночь. Мне нужно время, чтобы привыкнуть к нашей новой динамике. Но я готов научиться делить. Она не могла поверить в слова, слетавшие с его губ. Это был лучший из возможных исходов. Она получит их обоих. — Ты серьезно? — прошептала она, все еще не веря его словам. — Я думал об этом, и мне так надоело бороться с этим. Я хочу тебя, как бы я ни мог тебя получить, — признался он. Она смотрела на него, ее мысли растрепывались по краям. Не в силах осознать, что он говорит. Сначала пришел гнев. — И где же это было недели назад? Все это время она томилась в уверенности, что он все еще зол на нее. И вот он стоит здесь. Открыто признавая, что все еще хочет ее. Ее бесило, что он пришел к такому выводу, не сказав ей. Если он так чувствовал, почему не сказал раньше? Это сэкономило бы им так много времени. Она могла бы оказаться в его объятиях ночами ранее, но его бездействие привело к отстраненным взглядам тоски. Что, если бы она не постучала в его дверь? Продолжали бы они танцевать вокруг того, чего оба хотели? Она считала его чрезвычайно эгоистичным, скрывая это от нее. Она была вне себя от этого. Но по мере того как ее разум медленно обрабатывал все, она замерла, просто глядя на него. Янтарные глаза проникали в ее душу, и она таяла. Так давно он не смотрел на нее таким взглядом. Ее сердце сжалось, и все стало неважным. Гнев соскользнул, как вода со спины дельфина. Потребовалось потерять его, чтобы осознать, как много он для нее правда значил. Они говорили и плакали часами, и ночь закончилась тем, что Гермиона заснула в его теплых объятиях. Именно там, где, как сказал бы Маттео, ей и место. Это был первый раз, когда она хорошо выспалась без лекарств. Одно присутствие Маттео успокаивало ее так, как она никогда не знала было возможно. Она хотела, чтобы этот момент длился вечно.