Там, где кончается ночь

Тишина в пентхаусе после того вечера на складе была обманчивой. Она не была пустой или мирной; она была напряженной, словно натянутая струна, готовая лопнуть в любой момент. Ощущение надвигающейся угрозы витало в воздухе, густым и тяжелым, как запах озона перед ураганом. Именно в этой тревожной тишине Чимина и настиг кошмар. Ему снилась не кровь, не выстрелы и не холодный бетон склада. Ему снился тот самый белый восковой кролик. Он сидел на бархатном диване в гостиной, его лапки изящно сложены, а стеклянные глаза-бусины неподвижно и осуждающе смотрели на Чимина. Затем его розовый носик дрогнул, и тонкий, противный голосок, похожий на скрип несмазанной двери, прошипев: -Ты строишь из себя сильного? Смешной. Ты — его слабость. Его ахиллесова пята. И однажды, когда он устанет таскать тебя за собой, как обузу, он сам тебя сломает. Как ломает все, к чему прикасается Чимин попытался крикнуть, что это неправда, но его горло было сжато тисками невидимой силы. Он проснулся с тихим, беззвучным воплем, сердце колотилось в ушах, а тело было покрыто липким, холодным потом. Он инстинктивно потянулся рукой к другой стороне кровати, но нашел лишь смятые холодные простыни. Паника, острая и стремительная, ударила в виски. *«Его нет. Его забрали. Он ушел. Он бросил тебя».* Эти мысли, быстрые и ядовитые, пронеслись в его сознании, прежде чем он успел их остановить. Он сорвался с кровати и, как призрак, выскользнул из спальни. В гостиной царил полумрак, освещенный лишь одиноким торшером, отбрасывавшим длинные, пляшущие тени. И тогда он увидел его. Юнги стоял у панорамного окна, залитый неоновым светом ночного Сеула. Его спина, обычно такая прямая и уверенная, сейчас казалась сгорбленной под невидимой тяжестью. Он не двигался, замерши, как изваяние, погруженное в свои мрачные мысли. В этой позе была такая бездна усталости и одиночества, что Чимин на мгновение застыл, наблюдая, чувствуя себя почти что нарушителем. Он хотел подойти и обнять его сзади, прижаться щекой к его лопаткам, как делал это Юнги, чтобы унять его дрожь. Но что-то в ауре мужчины остановило его. Юнги был похож на дикого зверя, загнанного в угол, готового в любой миг обернуться и разорвать угрозу. Даже ту, что исходила от него. Почувствовав его присутствие, Юнги медленно обернулся. Его лицо было маской из гранита, но в глазах, этих вечных вулканах, бушевала знакомая Чимину ярость, смешанная с чем-то еще… с беспокойством. — Почему не спишь? — его голос прозвучал низко и хрипло, будто он часами не произносил ни слова. — Приснилось, — коротко выдохнул Чимин, делая шаг вперед из тени коридора. Он подошел ближе, но все еще не решался прикоснуться. — Что случилось? — спросил он, уже зная ответ. Юнги отвернулся к окну, его взгляд снова утонул в огнях города. — Ли. Он не собирается отступать. Он послал еще одно… предупреждение. На этот раз прямо в мой кабинет. Чимин почувствовал, как по его спине пробежали ледяные мурашки. Он молча ждал продолжения. — Белая шелковая перчатка, — тихо произнес Юнги, и в его тихом голосе звучала опаснее любого крика. — Одинокая. И вся в крови. Не его. Чужой. Это старый символ. Вызов на дуэль. Он говорит, что придет забрать то, что, как он считает, принадлежит ему по праву. И не побоится запачкать руки. — Он придет за мной, — заключил Чимин, и в его собственном голосе не было и тени сомнения. Только холодная, неприкрытая правда. Юнги резко кивнул, все еще глядя в окно. — Он понял, что ты — ключ. Не страх, а обладание. Забрать тебя — значит сломать меня иначе. Не через силу, а через лишение. Он хочет доказать, что может отнять у меня то, что я считаю своим. Раньше эти слова вселили бы в Чимина парализующий ужас, вернули бы его на ту крышу, к той пустоте. Но сейчас, слушая их, он почувствовал не страх. Он почувствовал нечто новое — холодную, ясную, почти что металлическую решимость. Он больше не был тем хрупким студентом, ищущим забвения. Он был тем, кого Мин Юнги своим выбором, своей волей, своей странной, жестокой заботой вернул к жизни. И эта жизнь стала его главной ценностью. Ценностью, которую он был готов защищать. — Он не заберет меня, — заявил Чимин, и его голос прозвучал так твердо, что Юнги наконец полностью повернулся к нему, изучающе вглядываясь в его лицо. — Нет? — в его тоне сквозило легкое, почти неуловимое удивление. — И что ты собираешься делать, малыш? Спрятаться за моей спиной? — Нет, — Чимин выпрямил спину, встречая его взгляд без колебаний. — Я сделаю то, чему ты меня невольно научил. Я буду бороться. На следующее утро Чимин попросил об одном. Всего об одном. Юнги выслушал его, его лицо оставалось непроницаемым. Он молча смотрел на Чимина в течение долгой, тягучей минуты, словно взвешивая что-то на невидимых весах. Наконец, он медленно кивнул. — Хорошо. Частный тир в подвале одного из неприметных зданий, принадлежавших Юнги, встретил их звонкой тишиной и запахом оружейной смазки. Чимин, облаченный в большие защитные наушники и очки, стоял на линии огня. Его пальцы дрожали, когда он впервые взял в руки холодный, тяжелый пистолет, который протянул ему безэмоциональный инструктор — один из самых надежных людей Юнги. Но с каждым выстрелом, с каждым отдачей, отзывающейся в его запястьях, дрожь утихала. Его мир сузился до мишени в двадцати пяти метрах от него. До правильного хвата, ровной стойки, плавного спуска. Он не хотел становиться убийцей. Он не был и не хотел быть вторым Юнги. Но он отчаянно хотел перестать быть жертвой. Он хотел знать, что если тот, мистер Ли или любой другой, протянет к нему руку, он не просто расплачется и подчинится судьбе. Он сможет постоять за то, что стало для него дороже собственной жизни — за этот хрупкий, изломанный, но единственно настоящий союз, который он нашел в объятиях дьявола. Вернувшись домой, он застал Юнги в кабинете. Тот сидел за своим массивным дубовым столом, но не просматривал документы и не строил кровавые планы. Он просто сидел, уставившись в пустоту. А перед ним на столе, как самое дорогое сокровище, лежал старый, потертый фотоаппарат — немой свидетель другой, давно ушедшей жизни. Чимин подошел беззвучно и молча положил руку ему на плечо. Юнги вздрогнул от прикосновения, его мускулы на мгновение напряглись, готовые к отпору, но затем он расслабился, сдаваясь под ладонью Чимина. Он даже не посмотрел на него. — Я не позволю ему забрать тебя, — прошипел Юнги, и его голос был низким, обещающим буреразрушение. — Я сотру его организацию с лица земли. Я уничтожу каждого, кто когда-либо носил его цвета. Я превращу его мир в пепел, если он посмеет прикоснуться к тебе хотя бы пальцем. — Я знаю, — тихо сказал Чимин. — Но я не хочу, чтобы ты сжигал себя в этом пожаре. Я не хочу, чтобы ты стал еще большим призраком, чем сейчас. Я только недавно начал различать за ним человека. Юнги медленно поднял на него глаза. В его взгляде было непонимание, смешанное с каким-то смутным интересом. — Что же ты предлагаешь, мой маленький философ? — Я предлагаю перестать быть просто кроликом, которого нужно прятать в нору, — Чимин присел на корточки рядом с его креслом, чтобы их глаза были на одном уровне. Его взгляд был серьезным и ясным. — Я предлагаю стать тенью, которая видит то, что ты упускаешь из-за своей ярости. Твоим вторым взглядом. Твоей совестью, если угодно. Он дотронулся до старой гитары, прислоненной к книжному шкафу, и легонько тронул струну. Звук, тихий и чистый, прозвучал в тишине кабинета. — Твой брат, — продолжал Чимин, глядя прямо в его глаза, — верил, что музыка может спасти мир от жестокости. У нас с тобой не получится спасти весь мир. Но мы можем попытаться спасти наш. Этот. Вместе. Не как палач и его жертва. А как… партнеры. Юнги смотрел на него так, словно видел впервые. Его взгляд скользил по его лицу, вчитывался в его глаза, искал хоть каплю неуверенности или страха. Но не находил. Прошла долгая минута, а может, и две. И тогда, очень медленно, в углу его губ дрогнула улыбка. Не та, что предвещала боль и разрушение, а другая — редкая, настоящая, доходящая до глаз. — Ты становишься по-настоящему опасным, Пак Чимин, — произнес он почти с гордостью. — Ты сам сделал меня таким, — не моргнув глазом, парировал Чимин. В ту ночь, когда они легли в постель, Чимин прижался спиной к горячей, твердой груди Юнги, а тот обвил его руками так крепко, так защищающе, будто мог силой одной своей воли оградить его от всего зла в мире. — Завтра, — прошептал Юнги ему в волосы, и его губы коснулись его макушки, — все начнется по-настоящему. Начнется война. — Я знаю, — тихо ответил Чимин, закрывая глаза и погружаясь в его запах — дорогого мыла, кожи и чего-то неуловимого, что было просто им — И я готов. И что удивительно, белый кролик в его кошмарах в ту ночь молчал. Впервые за долгое время Чимин спал глубоко и спокойно, без единого сновидения. Он больше не был добычей. Он стал оружием. И его решимость была острее и опаснее любого клинка в арсенале Мин Юнги. Они были двумя половинками одного целого: клинок и рукоять, тьма и тень. И вместе они были готовы на все.