Мятный гитарист

Тэхен и Хосок переглянулись, в их глазах читалось легкое удивление, смешанное с беспокойством. Увлечение Чимина и Юнги было, мягко говоря, странным. На бледной коже Чимина, казалось, не успевали сойти старые засосы, как появлялись новые. Юнги, как дикий зверь, оставлял свои метки повсюду, помечая младшего как свою собственность. — Чимини, я волнуюсь, ты знаешь? — Тэхен подошел ближе, его голос звучал искренне обеспокоенно. — Юнги точно тебя не обижает? Он такой жесткий, дикий.. Реально казался более романтичным.. Чимин улыбнулся, но улыбка была немного напряженной. — Тэ, он, конечно, груб, — признался он, — но мне… мне это нравится. Не волнуйся так. Хосок ведь дружит с Юнги очень долго, он наверняка уверен в нем. Хен не навредит мне. Он знает, что делает. Тэхен тяжело вздохнул, но кивнул. — Ладно, — сказал он, — но я слежу за вами. И вы оба, мои дорогие, как кролики. Где мой милый, смущающийся Чимин, который краснел от любого прикосновения? Что этот Юнги с ним сделал? Чимин смущенно пожал плечами, чувствуя, как краска заливает его щеки. Его все устраивало в старшем. Даже эта жесткость, эта грубость, которая поначалу его пугала, теперь казалась такой… правильной. Это было их особенным миром на двоих, миром, где он полностью принадлежал Юнги, а Юнги – ему. Юнги умел удивлять, всегда находил новые способы показать свою власть и свое желание. — Эй, Чимин, не переживай, — спокойно уверил Хосок, заметив, как Тэхен все еще смотрит на друга с тревогой. — Юнги хороший. Я знаю его очень давно. Он может быть груб и порой жесток, да, но он никогда не причинит тебе настоящей боли. Это я тебе гарантирую. Он ценит тебя. Чимин благодарно кивнул, чувствуя, как напряжение покидает его. Слова Хосока были как бальзам на душу. Он знал, что Тэхен беспокоится, но Хосок… Хосок понимал. И это было важно. Юнги, как обычно, встретил Чимина после пар на своей машине. Этот его "обычно" уже само по себе было обещанием чего-то особенного. Попрощавшись с беспокойными Тэхеном и Хосоком, старший завел мотор и, хищно улыбнувшись, предложил: — Немного прокатимся, милашка? Чимин, не задумываясь, кивнул. Спустя полчаса, Юнги остановился у берега реки Хан. Место было выбрано идеально – тихое, безлюдное, идеальное для того, чтобы провести здесь "романтический вечер". — Милашка, тебе нравится? — спросил Юнги, глядя на завороженного Чимина, чьи глаза отражали предзакатное небо. — Папочка, тут так красиво, — прошептал Чимин, его голос дрожал от восторга. — Пойдем, детка, я кое-что приготовил, — Юнги открыл багажник, доставая бутылку вина и небольшие закуски. Он разлил вино по стаканчикам, протягивая один Чимину. — За тебя, моя милашка, — сказал он, подойдя к младшему и, прежде чем тот успел ответить, сладко поцеловал его. — Какой же ты красивый, детка. Они стояли в обнимку, пили вино, наслаждаясь уединением. Но вскоре Чимин начал замерзать. — Холодно? — Юнги тут же подхватил его, предлагая: — Пойдем на заднее сиденье, там теплее. Машина старшего была просторной, и им было там вполне комфортно. Юнги обнял Чимина, прижимая его к себе. Но это было не просто объятие. Это было начало чего-то другого. Юнги чувствовал, как Чимин расслабляется в его руках, как его тело начинает реагировать на близость. Он знал, что этот "романтический вечер" только начинается, и он будет именно таким, каким хочет его Юнги. — Эй, милашка, ты согрелся? — голос Юнги был низким, с придыханием. Он сидел, широко раздвинув ноги, намекая на внушительный стояк, который колом торчал сквозь ткань брюк. — Может, поможешь папочке немного согреться? Давай же, крошка, помоги папочке… Во рту у Чимина скопилась густая, вязкая слюна, смешанная с терпким привкусом вина и сладкого желания. Алкоголь сжёг последние остатки приличия, оставив лишь податливую, жаждущую оболочку. Он рухнул на колени между широко расставленных ног Юнги, и его взгляд, словно примагниченный, впился в напряжённый бугорок на ширинке. Он ждал, когда старший позволит прикоснуться. — Время поработать ротиком, моя маленькая милашка, — пророкотал Юнги, его голос был низким и хриплым, как скрежет камней. Это был приказ. Пальцы Чимина, которые едва слушались, неуклюже вцепились в молнию. Юнги лениво приподнял бёдра, и тугая ткань джинсов соскользнула вниз, высвобождая зверя. На волю вырвался твёрдый, как сталь, пульсирующий член. Он был не просто большим — он был, блядь, оружием, багровым столпом плоти, от которого веяло жаром и властью. Чимин задрал голову, и в его огромных, влажных глазах отразилось благоговение и первобытный страх. Он щедро смочил ладонь слюной и неуверенно, почти трепетно, провёл по всей длине, размазывая вязкую смазку. — Ох, твою мать... — выдохнул Юнги, откидывая голову назад. — Хороший мальчик... Папочка видит, как ты стараешься. Это зрелище сводило его с ума. Видеть этого ангела на коленях, так покорно и отчаянно готовящегося принять его в себя. Чимин знал, что любит папочка. Он научился этому через боль, слёзы и экстаз. Он открыл рот и начал жадно заглатывать, принимая в себя дюйм за дюймом. Его язык, как змея, исследовал каждую набухшую венку, пока головка не упёрлась в самое горло, вызывая рвотный позыв, который он с усилием подавил. Он давился, но не останавливался. Его маленькие ручки обхватили ствол у основания, помогая, надрачивая в такт движениям головы. Пальцы едва сходились на этом чудовищном диаметре. — Милашка... — голос Юнги был низким, хриплым рыком, полным животного удовлетворения. — Ты такой, очаровательный, когда давишься моим членом. — Тебе нравится? — Юнги рычал эти слова прямо в ухо Чимину, с каждым вопросом ускоряя толчки, его член скользил по воспалённому горлу. — Скажи мне, милашка, нравится? Он чуть ослабил хватку на волосах, позволяя Чимину всхлипнуть, глотнуть воздуха. — Нравится заглатывать член папочки? Нравится быть таким покорным, а? — он снова надавил, вгоняя себя до упора. — Хочешь, чтобы я обкончал твоё милое, заплаканное личико? Хочешь почувствовать мою сперму на своих пухлых губах? Маленький Чимин был абсолютно слаб, размазан, уничтожен. Он, захлёбываясь и давясь, мог только отчаянно закивать, его глаза молили. И тогда, в знак полного, подчинения, он высунул дрожащий, измазанный слюной и смазкой язычок, пытаясь облизать основание члена, мошонку — всё, до чего мог дотянуться. Он умолял, чтобы его прекрасное личико стало холстом для горячей спермы. Хлюпающие, влажные звуки смешивались с жалобными стонами, и Юнги не давал ему ни секунды передышки. Этот сладкий мальчик был его. Полностью. Абсолютно. И он наслаждался каждым мгновением его унизительной покорности. — Давай, милашка... я почти... — Юнги зарычал, его таз вбивался в пустоту в бешеном ритме. — Ну же... открой свой ротик... высунь язычок. ПОКАЖИ ПАПОЧКЕ, КАК ТЫ ХОЧЕШЬ МОЕЙ СПЕРМЫ. Мой маленький, развратный Чимини. Младший подчинялся безоговорочно, как маленький щеночек. Его рот был широко открыт, язык трепетал в ожидании, а глаза, полные слёз и похоти, были устремлены на напрягшийся член. И вот оно. Юнги взревел, его спина выгнулась дугой, и обильная, густая струя горячей спермы хлестнула по лицу Чимина. Она залила его щёки, нос, подбородок, попала на ресницы, склеивая их. Но Чимин не отстранился. Он судорожно дёрнулся вперёд, его язык начал жадно ловить солёные капли, слизывать белые потоки со своих губ и щёк, глотая всё до последнего, жадно, с тихими, всхлипывающими стонами. Младший был таким замученным, таким, нуждающимся. Он не считал себя униженным. Ни на секунду. Он полюбил старшего именно таким — властным, грубым, владеющим им без остатка. Ему нравилась его власть, он был готов подчиняться снова и снова, растворяясь в этой тёмной страсти. И в глубине своей наивной, души Чимин был уверен, что Юнги полюбил его в ответ. Что вся эта грязь, эта боль, эти метки на его теле — это и есть любовь, их особенная любовь. — Чимини... ты такой сладкий, — прошептал Юнги, его голос был бархатным и полным собственнического удовлетворения. Он медленно, почти нежно, смахивал густую сперму со щёк и подбородка младшего своими пальцами и тут же подносил их ко рту Чимина. — Ешь. Всё до капли. И Чимин ел. Послушно слизывал собственное унижение с пальцев своего парня, не оставляя ничего. — Иди к папочке, милашка, — Юнги потянул его на себя, усаживая на колени. — Я позабочусь о тебе. Но сначала... нужно раздеться, милый. Довольный, сияющий младший поспешил стянуть с себя промокшие джинсы и футболку, отбрасывая их в сторону. — И бельё, Чимин, — тон Юнги стал твёрже, не терпящим возражений. — Не заставляй папочку ругаться. Ты ведь послушный мальчик? Чимин торопливо снял и боксеры, оставшись лишь в коротеньких, до смешного невинных беленьких носочках. И тогда Юнги смог насладиться видом своего творения. На хрупком, нежном теле, как на холсте, красовались старые, уже желтеющие синяки и свежие, багровые отметины от пальцев и укусов. Юнги обожал это тело. Такое хрупкое, такое нежное... и полностью, до последнего синяка, его. Он провёл пальцами по свежему следу от зубов на бедре, и Чимин сладко задрожал в предвкушении. — Милашка... — голос Юнги стал низким, почти звериным шёпотом, от которого у Чимина по спине пробежал холодок возбуждения. — Сегодня без смазки. Я забыл её дома. Ты ведь примешь меня так? Чимин судорожно прикусил и без того опухшую, искусанную губу, и его щёки залил жаркий румянец. Он не просто примет. Он, жаждал этого. Ему нравилось это ощущение — когда тугая, сухая головка медленно, с трудом раздвигает его плоть, растягивая, разрывая, заполняя его до предела. Юнги снова поднёс два пальца к его лицу. Это был не вопрос. — Мочи, — коротко бросил он. Чимин послушно обхватил пальцы губами, жадно обсасывая их, пропитывая своей густой, тягучей слюной. — Хороший мальчик, — Юнги вытащил мокрые пальцы и опустил их между его ягодиц. — Теперь сядь удобнее мне на колени. Обопрись всем своим телом на мою грудь и раздвинь свои сладкие булочки. Голос Юнги был хриплым, пронизывающим до самого нутра. — Давай же, милашка, раздвинь их сильнее. Покажи папочке свою дырочку. Она уже вся пульсирует, да? Так сильно хочешь, чтобы я её заполнил? Обессиленный, поплывший от похоти младший не мог ответить. Из его горла вырывались лишь короткие, жалобные стоны предвкушения. А затем он почувствовал, как Юнги медленно и тщательно размазывает его собственную слюну по сжатому входу, готовя его к сладостной боли. Член Юнги от такого зрелища стоял уже колом, твёрдый как сталь, требуя своего. Старший не стал больше медлить. Он схватил Чимина за бёдра, разводя их до хруста, и одним мощным, движением насадил его на свой член до самого упора. По салону машины пронёсся истошный, рваный крик, который, казалось, мог разбить стёкла. Это был звук чистой агонии, смешанной с восторгом. Чимин выгнулся, пытаясь вырваться, но сильные руки Юнги держали его мёртвой хваткой. — Вот так, милашка... — прорычал он, прижимая дрожащее тело Чимина к себе. — Прекращай плакать. Всё хорошо. Папочка здесь. Он целовал его мокрую от слёз шею, в то время как его член, судорожно растягивал младшего. — Умница... ты такой сладкий, — его шёпот был ядом и мёдом одновременно. — Давай, Чимин... двигайся. Тебе ведь нравится быть заполненным мною? Нравится, когда я так глубоко? Покажи папочке, как сильно ты этого хотел. И, захлёбываясь слезами и стонами, Чимин начал двигаться. Медленно, неуклюже, с каждым движением чувствуя, как его рвут на части. Он подчинялся. И это было, прекрасно. Чимин устал. Он уже почти не соображал. Его тело горело, покрытое липким потом и чужой спермой. Его дырочка ныла и горела огнём от такого напора. Юнги сегодня был жёстче, чем обычно. Но Чимину нравилось. Нравилось до слёз, до судорог. Он подчинялся каждому движению, каждому толчку, ведь он так сильно, так отчаянно любит своего папочку. Юнги видел это. Он видел, как его мальчик старается под ним, и это возбуждало его до черноты в глазах. Он вцепился пальцами в его ягодицы, разрывая их в стороны, обнажая, припухший вход. Он сам начал двигать его бёдрами — вверх и вниз, вверх и вниз, заставляя обессиленное тело насаживаться глубже и жёстче. — Мой мальчик, — рычал он, его дыхание опаляло шею Чимина. Он почувствовал приближение конца и ускорился, вбиваясь в податливое тело так, будто хотел оставить в нём свою душу, свою грязь, свою собственность. Один последний, глубочайший толчок, от которого Чимин закричал в последний раз, и Юнги взревел, изливаясь внутрь своего, обессиленного, но такого, сладкого мальчика, заполняя его до отказа своим горячим, густым семенем. Старший дал им несколько минут перевести дыхание. Чимин тихо стонал, он чувствовал, как член внутри всё ещё пульсирует, как горячая смесь разрывает его изнутри. Это было восхитительно, и так, правильно. — Милашка, мы не можем запачкать сиденье. Я сейчас осторожно выйду и вставлю в твою попку пробку. Будешь послушным, потерпишь? — голос Юнги был мягким. Младший, едва дыша, смог только тихо кивнуть. Юнги нащупал рядом с собой гладкую, холодную пробку крупного размера. Он осторожно поднёс её к разорванной дырочке. — Давай, детка, приподними слегка свою попку. Я выну член и заменю его пробкой. Чимин послушно выполнил всё, что от него требовалось. Он почувствовал, как Юнги медленно выходит из него, оставляя за собой мучительную пустоту, которая тут же была заполнена толстым основанием пробки. На её конце красовалось крупное розовое сердечко. Романтично.. — Вот так, умница. Ты так хорошо справился, — прошептал Юнги, шлёпнув его по ягодице, отчего сердечко на пробке качнулось. — А теперь встань на коленки на сиденье и обопрись о спинку. Хочу полюбоваться. Чимин на дрожащих, ватных ногах пытался встать, но выполнил всё, как просил его папочка. — Милашка... Выгни спинку сильнее. Ты такой красивый сейчас. Хочешь посмотреть, как ты выглядишь? Такой затраханный, и мой... всецело мой... Голос старшего был тёплым и успокаивающим, и от этого контраста у Чимина потекли слёзы. — Поверни голову на меня и выгнись ещё лучше. Милашка, приоткрой свой ротик, давай же, постарайся для папочки. Ох, какая развратная, картина. Ещё немного, и Юнги снова трахнет это податливое юное тело прямо здесь. Он достал с переднего сиденья телефон и сделал несколько фото. Чимин — весь липкий, мокрый, с засохшей спермой на щеке. А в его заднице торчит эта розовая пробка. Ему однозначно, нравилось это зрелище. После он без лишних слов взял обессиленное тело, пересадил его на переднее сиденье, даже не потрудившись прикрыть. — Поехали домой, милашка.