Мятный гитарист

Юнги стал для Чимина чем-то вроде второй кожи. Он был повсюду: отвозил и забирал из университета, его галантность смешивалась с ощущением неоспоримой власти, перед которой Чимин раз за разом подчинялся без остатка. Они проводили вместе дни, ночи, заполняли всё пространство друг друга. Но слова «любовь», «отношения» так и не были произнесены. Что же тогда между ними? Эта неопределённость мучила Чимина, превращая Юнги в «мятного красавчика», который въелся в его жизнь, став её центром. — Чимин, ты опять распустил нюни? — голос Тэхена вырвал его из задумчивости. Тэхен сидел напротив, наблюдая за страдальческим выражением лица друга. — Поговори с ним. Чимин лишь горько усмехнулся. — Поговорить? О чём? — Да обо всём! — Тэхен возмущённо взмахнул рукой. — Это ведь не нормально, если вы спите вместе, значит, пусть берёт ответственность и предлагает отношения тебе! Или ты хочешь вечно быть в этой подвешенной ситуации? — Тэ, мне страшно, — прошептал Чимин, опуская глаза. — Вдруг я для него всего лишь игрушка? Что, если он просто играет со мной, а потом… просто уйдёт? Тэхен протянул руку и мягко погладил его по щеке. — Милый, — его тон стал нежнее, — он так печётся о тебе, несмотря на свою грубость. Я вижу, как он смотрит на тебя, когда ты не замечаешь. И я вижу, как он тебе нравится. Пожалуйста, не тяни. Поговори. Может, он тоже боится? Может, он тоже переживает, но не знает, как начать этот разговор? Чимин поднял на Тэхена взгляд. Слова друга звучали так убедительно. Он боялся, очень боялся, но, возможно, Тэхен прав. Возможно, пора рискнуть. Ведь если он не поговорит, он так и останется в этой туманной неопределённости, терзаясь догадками и страхами. А он хотел знать. Хотел ясности. И, чего уж там, он хотел, чтобы Юнги признал его не просто игрушкой, а кем-то большим.

***

Студентский коридор гудел голосами, смехом, шелестом бумаг. Но для Чимина мир сузился до крошечного пространства в кабинке туалета, куда он затащил за собой Юнги, едва успев застать его перед очередной парой. Сердце колотилось так, что, казалось, вот-вот выпрыгнет из груди. Ладони вспотели, в горле стоял ком. — Юнги хен… нам… мне… — слова застревали, обрывались. Чимин чувствовал, как слёзы подступают к глазам. Страх, смешанный с неуверенностью, душил его. Он не знал, как начать, как сформулировать всё то, что творилось у него в голове. Юнги, почувствовав его дрожь, притянул его к себе. Его руки крепко обняли хрупкое тело, прижимая к себе. — Эй, милашка, — прошептал Юнги, его голос звучал низко и успокаивающе, несмотря на привычную резкость. — Что-то случилось? Он прижал Чимина ещё крепче, пытаясь передать ему своё спокойствие. Он почувствовал, как младший уткнулся ему в грудь, пытаясь сдержать всхлипы. Юнги ждал. Он чувствовал, что Чимин хочет сказать что-то важное, что-то, что мучило его. И он был готов слушать. Его власть проявлялась не только в силе, но и в способности создать такое пространство, где младший мог почувствовать себя в безопасности, даже в таком, казалось бы, неподходящем месте. Слезы всё ещё блестели на ресницах Чимина, но голос его звучал твёрже, чем он ожидал. — Хен, я ведь игрушка твоя, да? — губы его дрожали, но взгляд был устремлён на Юнги. — Просто мы так близки, а я всё ещё не знаю, кто я для тебя. Юнги, чьё лицо до этого было непроницаемым, вдруг смягчилось. Он провёл ладонью по щеке Чимина, осторожно стирая остатки слёз. — Ох, милашка, — его голос был полон нежности, — ты так расстроился из-за этого? Прости глупого хена. Ты разве не помнишь, как я сказал тебе, что ты мой навсегда? Его слова прозвучали как гром среди ясного неба. Чимин замер, пытаясь осмыслить услышанное. Юнги наклонился и мягко, но уверенно поцеловал его в губы. Это был не страстный, а скорее нежный, подтверждающий поцелуй. — Милашка, — прошептал Юнги, отстраняясь, — я думал, тут и так понятно. Ты мой, или моя крошка хочет официального предложения? Чимин покраснел. Но это был уже не тот смущённый румянец, вызванный слезами или страхом. Это был румянец от смущения, вызванного словами Юнги, от неожиданной радости и облегчения. Он опустил глаза, не в силах выдержать пронзительный взгляд старшего. Кивок. Лёгкий, почти незаметный, но такой значимый. Он подтверждал его невысказанный вопрос об отношениях. — Ну так что, — в голосе Юнги заиграла тёплая усмешка, — моя маленькая милашка хочет встречаться с таким неотесанным и грубым хеном? Чимин окончательно залился краской, чувствуя, как жар разливается по всему телу. Он не мог произнести ни слова. Но его молчание было красноречивее любых слов. Он подался вперёд, стирая расстояние между ними, и ответил на предложение Юнги более страстным, уверенным поцелуем. Теперь всё было ясно. Он был не игрушкой. Он был его. — Мне неловко стало, — начинает Юнги, его голос звучит ровно, но в нем чувствуется сталь. — От того, что ты зовешь меня "хеном". — мы ведь в отношениях теперь. Чимин кивает, его щеки начинают розоветь. — И поэтому, — Юнги наклоняется вперед, его взгляд становится более пристальным, — я хочу, чтобы ты называл меня… по-другому. Он делает паузу, давая Чимину возможность догадаться. — Может быть, папочкой? — Юнги наблюдает за реакцией Чимина. — Тебе нравится это слово, милашка? Его щеки пылают, будто он только что пробежал марафон, но в глазах зажглись искорки решимости. Он смотрит на Юнги. "Папочка…" — шепчет он, и это слово звучит так сладко, так правильно, что Юнги чувствует, как по его телу пробегает дрожь. — Да, моя сладкая милашка, — мурлычет Юнги, его голос низкий и бархатный. Он проводит рукой по своему уже внушительному стояку, чувствуя, как он пульсирует под тканью штанов. — Ты чувствуешь, как сильно я тебя хочу? Чимин кивает, его дыхание становится прерывистым. Он опускается на колени, понимая что хочет от него старший и чувствуя, как ткань штанов натягивается. Его пальцы нежно касаются молнии, и с тихим щелчком она расходится, открывая взгляду горячий, пульсирующий ствол. Он берет его в свои маленькие, дрожащие ладошки, ощущая его тепло и твёрдость. А потом, с легким вздохом, он берет его в рот. Он начинает нежно, его губы обхватывают головку, язык скользит по стволу, пробуя на вкус. Он чувствует, как Юнги напрягается, как его пальцы начинают слегка сжимать его волосы, направляя его движения. — Ты такой сладкий, милашка, — выдыхает Юнги. — Но я хочу большего… Юнги дергает его голову назад, его хватка становится сильнее, и он насаживает Чимина на свой член более грубо, заставляя его глотать глубже. Чимин стонет, его рот наполняется теплым, солоноватым вкусом. Он чувствует, как Юнги всё быстрее и быстрее двигается, как его тело напрягается, и вот, он чувствует, как жаркая волна спермы изливается в его рот, заполняя его до краёв, стекая по подбородку. Он сглатывает, его тело дрожит от переизбытка ощущений. — Ммм, милашка, ты так хорошо постарался для папочки, — шепчет Юнги, его голос хриплый от возбуждения. Он осторожно проводит тыльной стороной ладони по нижней губе Чимина, стирая остатки спермы. — Ты мой такой умный, такой послушный мальчик. Милашка тоже хочет кончить? Чимин смущенно кивает, его рот всё ещё влажный и горячий от обильного количества спермы. Он чувствует, как его тело трепещет от каждого слова Юнги, от каждого его прикосновения. Он готов на всё. — Ну же, — продолжает Юнги, его пальцы скользят к молнии на брюках Чимина, — расстегни брюки, покажи папочке… Как ты хочешь? Ты хочешь, чтобы папочка помог тебе? Хочешь мои пальцы в своей попке, милашка? Губы Юнги растягиваются в хищной, но нежной улыбке. Он смотрит на Чимина, его глаза горят огнём желания, и он видит, как Чимин готов отдаться ему без остатка. — Скажи, — шепчет Юнги, — скажи, что ты хочешь, мой милашка. Скажи папочке. Чимин, полностью охваченный страстью, едва может дышать. Его разум затуманен, и он чувствует, как его тело само отвечает на ласку Юнги. Он хочет всего. Он хочет этой боли, этого наслаждения, этого полного подчинения. — Возьми меня, папочка, — прохрипел Чимин, голос его сорвался на жалобный стон. — Грубо. Так, как умеешь только ты. — Он уже не помнил, где находится. Университетский туалет, прогулянные пары – всё это растворилось в дрожащем предвкушении. Его член, туго набитый и болезненно распирающий ширинку, требовал разрядки, молил о ней. — Папочка… пожалуйста… — Конечно, мой сладкий, — ответил Юнги, в его голосе звучала хищная нежность. — Ты же знаешь, как папочка любит, когда ты послушный. Упрись лицом к стене, милашка. Давай, снимай эти дурацкие брюки. Раздвинь руками свою сладкую попу. Ты ведь не хочешь, чтобы весь этот сраный универ услышал, как сладкая милашка хнычет и молит папочку трахать его сильнее, верно? Возьми мой ремень, сожми его между зубками. Будь тихим, мой маленький. Папочка позаботится о тебе… Чимин, забыв обо всем, раздвинул ягодицы еще шире, его глаза молили старшего о пощаде, но в то же время требовали этого. Юнги, словно прочитав его мысли, крепко схватил его за бедра, сам развел ягодицы в стороны и вошел одним, безумно размашистым толчком, по самые яйца. Чимин зарычал, пытаясь вырваться, но тело его предательски подавалось навстречу. Боль смешивалась с новым, диким наслаждением, растягивая его до предела. Старший не давал ему передохнуть, перешел на жесткий, быстрый темп. Попка горела, разрывалась, но молила о большем. — Я заполню твой сладкий зад до краев, — рычал Юнги, его движения становились все более яростными. Стена туалета стала свидетелем излияния Чимина. Следом, с глубоким стоном, излился и Юнги, заполняя его своим семенем. Горячая, густая сперма выливалась обратно, оставляя на его бледной коже мокрые, прилипшие следы. Чимин тяжело дышал, его лицо было багровым – от слез, от напряжения, от дикого, запретного наслаждения. Юнги, отстранившись, оглядел свое творение. Он провел языком по губам, смакуя последние остатки вкуса. Чимин же, обессиленный, сполз по стене, пытаясь отдышаться. Его тело болело, но в глубине сознания зарождалось что-то новое – нечто темное и притягательное. — Милашка, вставай, — голос Юнги был низким, бархатным, но в нем звучала неприкрытая власть. — Приведем тебя в порядок. Ты же не хочешь, чтобы кто-то видел тебя в таком виде, верно? И поедем домой. — Хорошо, папочка, — прошептал Чимин, его голос был слаб, но в нем уже не было и следа прежнего сопротивления. Он с трудом поднялся, ноги подкашивались, но взгляд, устремленный на Юнги, был полон странного, нового доверия. Он был сломлен, да. Заполнен до краев, да. Но именно это и нравилось Юнги. Видеть перед собой такого Чимина – покорного, уставшего, полностью отданного ему – было лучшей наградой. В этом разрушенном, но таком красивом теле он видел свое полное, безоговорочное владение. И он собирался наслаждаться каждым моментом.