Память

      Ярхис крупно вздрогнул, когда дверь жалобно скрипнула и захлопнулась за спиной, запирая его в ловушке, в которую он сам себя и загнал. Не без помощи Гудвина, конечно, но Ярхис уже успел забыть, когда хоть что-то в его жизни происходило без этого эльфа. Или, скорее, не из-за него.       За окном противная морось и сгустившиеся тучи красили округу в серый, блеклый оттенок. Ветви окружавших особняк деревьев беспокойно покачивались из стороны в сторону, потемневшая листва трепетала, будто нервно, вторя дрожи, прошедшей по бездумно глядящему тритону. На стекле вырисовывался причудливый узор из миниатюрных капель, и странная холодящая беспомощность окатила Ярхиса с ног до головы, вынуждая вдохнуть через стиснутые зубы. С трудом он заставил себя расслабить до боли напряженную челюсть.       Ярхис медленными шагами смерил комнату, присаживаясь на знакомое, даже, можно сказать, его кресло в кабинете Гудвина, и обеспокоенно взглянул перед собой, встречаясь взглядом с сиреневой радужкой, будто хищно потемневшей. В чужих глазах стояло неестественное спокойствие и странное предвкушение, пригвоздившее тритона к месту весом тяжкого осознания на плечах. Ярхис помнил, зачем пришел к Гудвину. Ярхис помнил, на что согласился.              Вмиг нахождение в собственном теле стало неудобным, таким же неестественным, как и взгляд Гудвина: в горле запершило от возникшей поперек глотки неуверенности, конечности противно закололо, виски загудели тянущей болью, а руки неосознанно вцепились в кресло — тритон провел кончиками пальцев по бархату подлокотников, стараясь унять непонятно откуда взявшуюся дрожь. Привычный материал под огрубевшей кожей сейчас казался инородным, слишком шершавым, слишком ворсистым, слишком грубым, слишком синим, слишкомслишкомслишком…              — Со мной? — Перед лицом щелкнули бледные пальцы.       Гудвин бесцеремонно вырвал Ярхиса из эскалирующей тревоги, все также нечитаемо глядя сверху вниз: чужие спокойствие и предвкушение продолжали нависать над головой.              — Да… — потерянно промямлил Ярхис, пряча лицо в ладонях и громко, протяжно вздыхая. — Это невыносимо. Я будто на эшафот себя привел.              — В таком случае, это крайне странный выбор для казни, — фыркнул Гудвин, отходя в сторону, ища что-то в шкафчиках своего рабочего стола. — И крайне неэффективный, попрошу заметить.              Ярхис невесело фыркнул и зацепился взглядом за простенький кинжал, оказавшийся в руках у эльфа после третьего открытого ящика. Тонкое лезвие поблескивало в свете тускловатой лампы: его острый край угрожающе глядел на Ярхиса в ответ, когда гладкая деревянная рукоять приятным весом упала ему на раскрытую ладонь, напоминая.       Да. Точно. Он помнит. Он же пришел к Гудвину, не чтобы подконтрольно покончить с собой. Пусть и ощущалось ровным счетом так же. И имело бы намного больше смысла, чем тот абсурд, объявший Ярхиса сейчас.              Смотря в ретроспективе через толстенную линзу самоуничижения, наверное, началось все с иссиня-черной тьмы: на душе, в комнате, на руках, — и со страшного эфемерного отсутствия. Потому что Ярхис помнил. Эта диковинная ноша — память, — свалившаяся на плечи, вцепившаяся в плоть длинными кривыми когтями, как стервятник в свой испускающий дурной запах обед, бесконечно свербила под солнечным сплетением и осела плотным туманом где-то в голове. Ведь Ярхис помнил. И помнил слишком много.       Сколько бы дней ни прошло, сколько бы комнат между Королевством Флегетон и Изумрудным регионом он ни сменил, — бесцветные, но слишком живые воспоминания следовали за ним нога в ногу, как его собственная тень, и, как бы он ни старался сделать рывок вперед, убежать, да подальше, держали за руки ледяной хваткой, делая каждый новый шаг сложнее.       Потому что Ярхис помнил. Ярхис помнил судьбоносную встречу с Гудвином, помнил кузницу Касеки и чертов Трезубец. Помнил собственный эгоизм, погоню за силой и секундной ослепившей властью, которую до сих пор не мог себе объяснить.       Ярхис помнил, словно это было вчера, страшное ощущение жара, за секунды окутавшее тело, принявшее его в заботливые объятия жгучей, пробравшейся до каждой косточки агонии. Он помнил, как страх и паника воспламенились, подобно разгорающемуся ковру, в неконтролируемо вздымающейся груди.       Но, хоть Ярхис и помнил, он не боялся огня, он не боялся алых всполохов, заполонивших его взор и танцевавших вокруг его покрывающейся волдырями и чернеющей кожи. Не боялся дыма, забившегося в нос, в самые легкие, заставившего закашляться в попытках не задохнуться, несмотря на раздирающий горло отчаянный крик. Не боялся чувства вплавляющихся в плоть золотой цепочки на шее и колец на пальцах, не боялся сорванного голоса, запаха сгоревших волос и ткани, испаряющихся с щек слез и ноющих жабр. Не боялся оглушающего хруста выгнутого позвоночника, нескончаемой боли и черной пелены, лишившей его зрения, слуха, и окончательно оторвавшей его от сознания. Да только липкое чувство беспомощной скованности, невозможности дернуть ни рукой, ни ногой, хотя бы чтобы жалко заскрести ногтями по твердому ворсу, в попытках выбраться, преследовало Ярхиса до сих пор, напоминая о себе пугающей, нервирующей ломотой в теле. Одеяло, приятным теплом укутывающее во сне, плед, кинутый кем-то из прихвостней Гудвина ему на плечи, да даже слишком тяжелое пальто — все, что могло затруднить движение хоть на лишнюю секунду, заставляло Ярхиса истерично сбрасывать вещь с себя и тревожно вздрагивать от пламени, вспыхнувшего вокруг сердца, и застилающих взор воспоминаний.       И затем всегда-всегда Ярхис морщился с отвращением, — к самому ли себе? — и вновь натягивал одеяло, плед, пальто на сгорбленную фигуру, давя совершенно иррациональную панику, что по большей части была наигранной, собранной из когда-то давным-давно прожитых ощущений. Только бы быть таким, как всегда. Только бы не чувствовать, как он медленно теряет себя.       Только бы заставить самого себя поверить в то, что он еще может чувствовать.              Потому что как бы тритон не старался — он не чувствовал ничего, кроме одноликой, уже приевшейся боли.              Он знал, что однажды это произойдет — было удивительно, что вообще смог отсрочить это на столько лет. Душа, когда-то бывшая его личной, неизбежно оказалась уже наполовину в объятиях обжигающего и опасного, как сама преисподняя, покровителя. Руки, идеи, желания ифрита забрались поглубже, стыдливо скрываясь за его же, Ярхиса, страданиями, продрались через защиту древней магии, что текла в каждом потомке Хероса Флегетона, и ухватили себе лакомый кусочек, бесцеремонно оставляя за собой зияющую дыру, пульсирующую и голодную.       И, наверное, решать проблему одной дыры тремя другими, кровоточащими и пробившими почти насквозь, было не самым хорошим решением, но Ярхис просто лишь пытался бороться с невыносимым холодом, разросшимся толстыми ветвями изнутри. Правда, пытался.       Он помнил, как сидел на диване, дрожащими руками удерживая трезубец перед своей грудью, царапая кончиками нежную кожу; как три лезвия пронзили плоть обжигающей болью, заставившая сноп разноцветных искр плясать перед глазами, прикрытыми дрожащими влажными ресницами; как теплая багровая кровь стекала из ран, когда фиолетовая дымка по прихоти Гудвина оттащила оружие подальше. Он помнил — это была извращенная погоня за успокоением, за знакомым чувством, которое раньше бурей рвалось из клетки ребер и противно тянуло изнутри.       Но Ярхис так и не смог ничего почувствовать: ни свербения под ложечкой, ни тоски, ни сожаления. Никаких тревог, страхов или переживаний — только ненависть к розовым волосам и воспоминаниям.       Только вот от последних Ярхис не мог позволить себе отвернуться. Потому что без них у тритона оказалось бы абсолютное, девственное ничего. Потому что у него не было будущего: он не знал, что ждет его завтра, через неделю, через 6 лет прошедшего срока. Ведь после суда у Ярхиса во власти остались только чужое имя, вяжущее язык, горькое прошлое и еле плетущееся дальше тело.              И ведь даже собственное тело он не мог в полной мере назвать своим! Хоть осознание этого и осело как-то слишком поздно.              Казалось, у судьбы была привычка: по-детски бросаться им в стены, как игрушечным мячиком, наблюдая, куда же тритон отскочит в этот раз, где же он порвется. Все случалось так неожиданно, что у Ярхиса никак не получалось подловить этот единственный спокойный миг, чтобы подготовиться. Чтобы дать себе надежду перенести следующее потрясение хоть чуточку проще.       Поэтому этот страшный день ничем не отличался от сотен предыдущих, таких же страшных. Ярхис просто проснулся, — после той ночи, закончившейся для него тремя шрамами на груди, — еле открыл глаза, борясь с еще не сошедшей сонной пеленой, вытянул перед собой странно зудящие руки, от которых и поднялся в такую рань, и застыл, тупо глядя на свои конечности. Всего пару бесконечных секунд спустя он подорвался с кровати, в смятении рассматривая черноту, окрасившую кончики пальцев, ладони и предплечья, и рассеившуюся в сероватую дымку где-то у локтя.       Он помнил, как неверяще провел по рукам один раз, второй, третий, как истерично потер запястья, силясь смазать краску, чернила, да что бы то ни было, только бы вновь увидеть знакомый синий. Он помнил, как помчался к умывальнику, не глядя вперед, снося что-то на своем пути с резким грохотом, как засунул дрожащие руки под струю воды, как принялся намыливать их неровным куском мыла.       Но окутавшая, теперь его личная тьма не сходила — улыбалась ему с его собственных ладоней, заставляя потерянно вскинуть голову и встретиться взглядом с незнакомцем, испуганной фигурой стоящим перед ним.       Ярхис помнил, как, испугавшись, отскочил назад, призывая Трезубец из межпространства. Незнакомец, заточенный в небольшой рамке на стене, сделал то же самое. Тритон сбивчиво дышал, готовясь защищаться — до боли в глазах знакомый незнакомец вторил движением вздымающейся груди. Ярхис сделал шаг вперед, поднося почерневшую, совсем чужую ладонь к лицу, медленно оглаживая когтями щеку, скулу, подбородок — фигура повторила за ним, встречаясь взглядом с точно такой же, как у нее, золотой радужкой.              На Ярхиса глядел он сам — незнакомец в деревянной раме оказался отражением в зеркале.              Кап-кап-кап… Вода оглушительно звонко капала из не до конца закрытого крана, давила на барабанные перепонки, каждым новым отзвуком сотрясая повисшую в ванной комнате тишину. Ярхис не двигался, не дышал, не моргал: не мог себе позволить. Казалось, лишняя секунда — и картина перед ним рассеется, окажется бесчувственной издевкой Гудвина, шуткой, сном… Но тритон перед ним не пропадал, сколько бы времени ни прошло.       Кап-кап-кап… Легкие заныли жаждой свежего воздуха, и Ярхис попытался сделать вдох.              Только лишь громкий всхлип вырвался откуда-то изнутри. И тогда Ярхис впервые за долгое время почувствовал что-то, кроме ненависти. Он не был уверен, что правда хотел бы чувствовать в тот краткий миг.              Потому что он помнил. Помнил себя, помнил, как он выглядел до суда, до тюрьмы, до Гудвина. Но он не помнил тритона, глядевшего на него по ту сторону. Это был не Ярхис — не мог им быть. У Ярхиса Флегетона III был шрам на подбородке от неудачного падения в двенадцать лет. У Ярхиса был ожог под правой жаброй от чресчур разошедшегося покровителя, схватившего его за шею. У Ярхиса, — он спешно стянул с себя мятую ночную рубашку, — был пугающий шрам на правом плече, были плохо зажившие ранки на предплечьях от неудачных экспериментов, были ожоги и огрубевшие мозоли на ладонях от калечащих его самого огненных заклинаний. У Ярхиса, — он, нервно кусая нижнюю губу, снял с себя штаны, боясь оказаться правым, — были беспорядочные порезы на бедрах, внутри и снаружи, длинные и короткие, чаще глубокие, зажившие в уродливые плотные шрамы.       А тело, в котором он застрял, было абсолютно чистым, пустым. Бездушной оболочкой. Прямо, как у Гудвина…              Ярхис быстро заморгал, стараясь согнать пелену, быстро застилавшую взгляд, провел крепко сжатым кулаком по глазам, один раз, второй, но горячие слезы сами потекли по холодным щекам, и тритон был не в силах их — себя, — остановить.       Ярхиса больше не существовало. Все, что держало его на Пейзаже, что определяло его жизнь, что выстраивало для него несчастное будущее, было навсегда сожжено в огне. Его честь, статус, королевское имя, желания и мечты, его тело и прошлое были навечно испепелены в пламени подожженного ковра.       Ярхис помнил, кто он такой. Но он не знал, кем он был сейчас.              Ярхис помнил, как его колени подкосились, и он на ватных ногах отшатнулся к стене, припадая к ней спиной, сползая вниз. То секундное чувство, возникшее в груди, пропало, оставляя тритона вновь в леденящем одиночестве.              Через небольшое окошко пробивался рассвет, чириканье утренних птиц доносилось откуда-то издалека. Ярхис сидел, обняв себя за плечи, до крови впиваясь черными когтями в кожу, оставляя багровеющие лунки. В комнате остались только он и его суррогат чувств, который он выдавливал из себя, только бы продолжить плакать, только бы соленая влага продолжала унизительно стекать по щекам.       Ведь, на самом деле, плакать больше не хотелось: у Ярхиса не хватало на это души. Голодная до чувств дыра снедала его изнутри, но ничего, кроме холодной тоски, мирными волнами раскачивающейся где-то внутри, не могло его обеспокоить.       Даже пламенная ненависть, двигавшая его изо дня в день вперед, заставившая его принять все те решения, о которых до сих пор жалел, загнанно подутихла.       Все, о чем тритон думал, была палитра красок его нового тела: черные руки, синяя кожа, алая кровь.       Черный и алый… Принцу Ярхису Флегетону III никогда не шли эти цвета — он носил белоснежные ткани и блестящее золото.       Своеобразные чистота и благородство всегда следовали за ним и обрамляли его королевскую фигуру. Он был надеждой и светочем своего Королевства.       Ярхис, сидевший на прохладном полу, был запятнан адской грязью и спрятан в тени собственных ошибок. И от этого было почти по-настоящему горько.              Но где-то в этой истории обязан был появиться Он. Божество, снизошедшее до Ярхиса, будто олицетворение всех его грехов. Гудвин нашел Ярхиса тем же утром, устало потирая глаза, еще не до конца проснувшись. Так они и застыли: эльф, склонившийся непонимающей фигурой и вскинувший брови, и тритон, испуганно глядящий заплаканными глазами снизу вверх. Рассвет скользил оранжевым отблеском по двум существам. Гудвин провел взглядом стекающую по плечам Ярхиса тонкими струйками кровь и вздохнул, опускаясь на корточки, медленно отцепляя руки тритона от его же искалеченного тела.       Холодные запястья безвольно поддались эльфийской хватке, позволяя быть отодвинутыми и опущенными вниз. Ярхис усмехнулся, прикрывая глаза, пока его тело затряслось в беззвучной истерике. И то, такой же наигранной, как и все прочее, следующее старой эмоциональной привычке.              С Гудвином всегда было так: запутанно и туманно. Ярхис тащился по этой загадочности, как его сестры по колоритным актерам придворного театра. Потому что, иногда, в мгновенных перерывах между насмешками и бесконечным всепоглощающим превосходством, могло показаться, что ему не плевать. Это было очень странное чувство: такое невесомое, эфемерное. Моргни — пропадет. Ярхис не был уверен, вызывало ли оно легко звенящую где-то в подсознании настороженность или все же успокоение.       Потому что поверить Гудвину на слово — все равно, что подписать смертный приговор. А его действия говорили громче.       Ведь Ярхис помнил вечер в камере временного заключения перед тюрьмой. Пусть там и не был Гудвин собственной персоной, но тритон знал, что именно по прихоти Императора его достали из сырой тьмы и вытащили наружу, в Замарканд. Ярхис помнил ночь, когда Гудвин, схватив его за плечи, уговаривал прийти в себя, следовать глупым успокоительным техникам, только бы тритон перестал заходиться в крупной дрожи и жалости. Он помнил, как тот залатал его раны, оставляя шрамы “на счастье”, хоть Ярхис и умолял избавить его от этого стыда.       И разве возможно назвать это безразличием? Возможно, с его-то божественной колокольни, откуда он плевал на всех проходящих. Но Ярхис предпочитал закрывать на это глаза и слепо следовать дальше за Гудвином, эгоистично позволяя себе этот выдуманный рядом с ним покой.              Вот и сейчас, после того, как Ярхиса подняли с пола, отвели в тихую библиотеку, усадили на мягкий диван и накинули плед на переставшие кровоточить плечи, из под роли, которую ежедневно играл Гудвин, вновь показалось это аккуратное что-то. Авось, даже забота? Прямо-таки приторная Замаркандовская идиллия…       Ярхиса от нее тошнило. Как и от Гудвина в целом.       Поэтому, когда эльф протянул руку помощи, тритон, молча хмурясь и сбрасывая с себя этот сковывающий кусок вельветовой ткани, послал его к Рыбе-сраке на съедение, уходя из комнаты прочь.       Потому что Гудвин не мог помочь — сделать хуже, может. Напомнить Ярхису, как тот бессилен перед матушкой судьбой, под париком которой скрывались розовые волосы и заостренные уши.       Ярхис должен был справиться сам — это его бремя, это последствия его действий и его невежества. Его прямая обязанность как принца Королевства Флегетон — вынести урок и, возможно, побыть пару дней без еды, чтобы вбить новое знание в голову. Но, оказалось, очень сложно вновь стать собой, когда от тебя остались только пепел воспоминаний и горькая вина. А голодать в особняке Гудвина как-то не получалось.       Поэтому, неизбежно, Ярхис все равно вернулся к эльфу, неловко напоминая о предложении, кинутом в одиночестве библиотеки. Он встал посреди его кабинета, переминаясь с ноги на ногу, и спросил, не была ли чужая попытка альтруизма лишь выступлением для красного словца. В ответ на него бегло взглянули и, даже не дернув бровью, помотали головой, бормоча под нос, что его ждет, если он все же согласится.       Ярхис, нервно выдохнув, поблагодарил Гудвина и вышел за дверь, припадая к ней спиной, переваривая все, что услышал.              А через неделю он оказался тут, на синем бархатном кресле, впиваясь черными пальцами в обивку и держась за гладкую рукоять острого кинжала. И, к сожалению, он помнил, что от него ждут.              — А может как-то без этого? — пробормотал Ярхис, медленно стягивая рубашку и кидая ее на стол, ежась, несмотря на то, что ему совсем не было холодно. — Ты же владелец Столпа. Неужели пару шрамов не нарисуешь?              — Столп творения — это тебе не волшебная палочка. Я не могу просто сотворить что-то, потому что ты или я так захотели. Ему нужен путь, набросок на холсте. И тогда он сможет помочь тебе.              — Ты звучишь еще более жутко, разговаривая стихами…              — Ты либо моими способностями к поэзии интересуйся, либо к делу приступай, — фыркнул Гудвин, отодвигая свое кресло от рабочего стола и садясь напротив Ярхиса. — Как я говорил, ранам не обязательно быть глубокими. Но можешь попробовать — эффект будет убедительнее.              Ярхис неровно вдохнул и сжал клинок покрепче, бегая взглядом от острия до плеча, от плеча до Гудвина. Их колени соприкасались, теплым контактом удерживая тритона в реальности, а кровожадное предвкушение в сиреневой радужке рассеялось, оставляя лишь спокойное ожидание.       Ярхис резко выдохнул, зажмуривая глаза. И полоснул лезвием по плоти, оставляя алую полосу по длине левой руки, между плечом и локтем.              — Блять… — Он зашипел, тут же роняя кинжал из ладони и цепляясь ею за подлокотник.              Глаза предательски заслезились под дрожащими веками, нижняя губа была прокушена неаккуратно впившимся клыком, и металлический привкус осел на кончике языка.       Гудвин медленно наклонился вперед, зеленый шар засветился в рукояти его трости, стоящей у его кресла, и бледные, теплые пальцы, контрастирующие с ледяной тритониевой кожей, тут же провели подушечками по порезу, смазывая кровь. Вслед за легким движением, рана вмиг затянулась в ровный бледный шрам, размеренной волной магии избавляя Ярхиса от жжения и боли.       Он вмиг распахнул глаза, глупо уставившись на свою руку, на сгибе локтя которой осторожно лежала ладонь Гудвина. И все на секунду стало как ни в чем не бывало. Словно ему снова тринадцать, и только пару месяцев назад он подрался с сыном какого-то виконта.              Ярхис хотел что-то сказать, воскликнуть, хотя бы шмыгнуть от радости, но слова встали поперек горла, пока он неверяще пялился на рубец, что выглядел почти так же, как он его помнил. Немного ушел влево, правда, но, если подумать, кожа ведь растягивается при взрослении? Вот и шрам слегка съехал.       Да, так оно и было. Это был его шрам, точно-точно! А воспоминания… Он мог ведь и подзабыть, как все было на самом деле, так ведь?              Кинжал молча вернули ему в ладонь, и Ярхис, с готовностью приняв его и широко оскалившись, наконец взглянул на Гудвина. Легким кивком и слегка приподнятым уголком губ ему намекнули продолжать. И Ярхис, не думая ни секунды, принялся за дело.       Шрам на подбородке от неудачного падения, маленькие порезы от экспериментов, даже ожог под правой жаброй получилось сымитировать, хоть и пришлось собственными руками срезать целый лоскут кожи — теплые эльфские пальцы бегали от раны к ране, стягивая их в привычные Ярхису рубцы, возвращая ему его сожженную личность. Нетерпение двигало Ярхисом, не давая тому даже на секунду почувствовать боль, толкая его вперед, заставляя вспоминать каждую метку, оставленную за недолгую жизнь, и резать-резать-резать, содрогаясь в нездоровом восторге после последнего рубца на боку. В расплавленном золоте радужки блестело что-то дикое, эйфоричное, руки заходились в мелком треморе, а Ярхису не хотелось останавливаться. Хотелось вернуть себя, вернуть то, что помнил, вернутьвернутьвернуть…              Гудвин резко схватил черное запястье, останавливая бурю, угрожавшую задеть своим беспокойством весь его кабинет.              — Ты лишних себе не наделай, художник. Накапаешь еще.              Ярхис вскинул голову, помешанно и почти свирепо глядя на эльфа, и попытался выдернуть руку из хватки. Один раз, второй — бесполезно. Бледные пальцы вцепились крепко, а хмурый взор напротив пригвоздил к месту, заставляя гневно выдохнуть через нос и попытаться дернуться еще разок.              Но вместе с долгим выдохом с Ярхиса сошло и помешательство, охватившее его колючими объятиями минутами ранее. Яростное чувство, бурлящее внутри, вмиг испарилось, вновь оставляя тритона наедине с пустотой.       И с Гудвином, перекинувшим ногу на ногу и уже давно отпустившим Ярхиса.       Тритон медленно опустил застывшую в воздухе руку с клинком и осмотрел себя, свою некогда чистую кожу.        Шрамов было достаточно. Ровно столько, сколько нужно.              — Не твое дело, — все равно буркнул Ярхис, отводя взгляд в пол. — Я знаю, что делаю. В ответ ему театрально закатили глаза.              — Себе-то не ври.              В кабинете повисло неудобное молчание. Бывшая морось за окном совсем разошлась, крупными каплями барабаня неизвестный ритм о стекло.              — Это все? — спросил Гудвин.              Ярхис неловко вздохнул, глядя на свои ноги, и помотал головой. Он знал: не все. Пусть оставшиеся шрамы он и видел редко, попросту оставить их где-то в прошлом казалось… Предательством. Ни то по отношению к жизни, ни то к самому себе.       Ярхис, отложив кинжал на стол, медленно потянулся к кромке штанов, подцепляя ее большим пальцем.       Вдох-выдох, вдох-выдох… Ярхис ошеломленно бегал взглядом из стороны в сторону. Он не находил в себе сил двинуть рукой вниз, стянуть ткань прочь. Как девственная невеста в первую брачную ночь, ей-богу…       Это было глупо. После дилижанса, после неудачной попытки покончить с собой, после стольких месяцев рядом с эльфом, было глупо бояться оказаться перед Гудвином обнаженным. Но тело не слушалось говорящий истину разум.       Могло даже показаться, что Ярхис стеснялся. Не наготы — факта, что шрамы когда-то были там, где никто бы не заметил. Потому что это не то, чем занимался бы принц. Это не то, что ждешь от тритона с характером, со статусом, с амбициями.              — Как паясничать и шторы мне портить, так мы первые. А как правда понадобилось, так не можем? — Прервал Гудвин натянувшуюся жалобно скрипящей струной тишину.              Ярхис не сдержался и фыркнул, безвольно опуская голову в тихом смехе, резко выплывая из пучины неуверенности. С Гудвином всегда было так: не благодаря, так вопреки его насмешкам.       Он поддел край второй рукой и спустил штаны вниз, следом выпутываясь из них ногами, оставаясь лишь в трусах. Он выпрямился в кресле, расправил плечи и откинулся спиной назад, вздыхая.       Хотелось плотно сдвинуть ноги, притянуть колени к груди и закрыться от чужого взгляда. Ярхис, зная лучше, задавил постыдное желание поглубже и снова схватил клинок.              Блестящее отполированной сталью лезвие повисло над внутренней поверхностью левого бедра.       Ярхис знал, что должен был сделать. Ярхис помнил, зачем он тут и за чем он вслепую гнался, как кенку за золотом.       Но его рука дрожала, не давая ему сделать нужное движение. Он схватился за свое же запястье, давая тому опору, только бы унять дрожь, но кинжал все равно мелко ходил из стороны в сторону.       Ярхис бегал взглядом от клинка до чистой синей кожи, но не мог заставить себя опустить руку.              Что-то кандалами сковало его по рукам и ногам. И это был не страх, это была не горесть…              — Ты уверен? — голос эльфа прозвучал, словно за стенкой, давящим вопросом оседая где-то на задворках сознания.              …это были воспоминания.       Потому что Ярхис помнил, как вчера, свой самый первый порез, сделанный намеренно и своими руками. Он помнил, как, заходясь в совсем недостойных его статуса рыданиях, сидел в ванной комнате, на кафеле, что казался холоднее его собственной кожи, опираясь спиной о ванну. Жгучая боль: громко урчащий желудок и тянущее ощущение в животе от очередного наказания голодовкой, раскалывающаяся от криков сестер, мачехи, отца голова, жжение в заплаканных глазах, кислый привкус от поднявшейся к горлу желчи, и переполнявшие Ярхиса чувства не давали ему продохнуть, сдавливая грудную клетку ржавыми тисками.       Ему было четырнадцать — опасная бритва уже лежала в его личном шкафчике. А желание заглушить набатом стучащее в висках сердце было до ужаса невыносимым.       Он помнил, как на дрожащих ногах и руках подполз к тумбочке, вслепую доставая небольшой чехол, из которого с громким звоном о пол следом выпала бритва. Он помнил, как думал, прикидывал, вычислял, куда же ему дернуться, где же его минутную слабость не обнаружат. Где же на своем теле он может совершить эту неподобающую принцу и надежде народа ошибку и позволить ей зажить, никогда о ней не вспоминая.       Он помнил, как точно так же, как и сейчас, навис лезвием над бедром. Но тогда он не сомневался. Тогда он, приоткрыв рот, резко полоснул бритвой по коже, вскрикивая от неожиданно сильной боли. Порез жжег, алая кровь медленно стала стекать вниз, но чувство, всполыхнувшее в груди вслед за агонией, опьянило Ярхиса, помутняя его разум быстрее украденного из королевского погреба вина.       Бывшая боль в животе, голове, груди отошла на второй план, заслоненная чем-то новым, ярким и сверкающим миниатюрными звездочками перед глазами.              Ярхис помнил, как, очистив раны и перемотав неприятно ноющие ноги, пообещал себе никогда больше так не делать. Он был выше этого, он был сильнее, он был принцем Королевства Флегетон, в конце концов.       Но, как и любая дурная привычка, чувство рези в бедрах и страдающей на следующий день плоти стали тритону зависимостью.              Ярхис не мог остановиться. Хотя, возможно, и не хотел. Потому что самоповреждение стало ему достойным наказанием за слабости и изъяны, которые он скрывал от отца и придворных учителей. Если он трусил отвечать Дориану, хотя от обиды и хотелось плакать, если убегал от проблем, назло устраивал пьяный дебош на Водяной спас, портил жизнь сестрам, мачехе, приходящим виконтам да герцогам, продал душу двуглавому Ифриту, не мог разучить новое заклинание так быстро, как хотел, — ответ на все был один.       Порез за порезом, шрам за шрамом испещряли его бедра, выстраиваясь перед мутным от слез взглядом в счетчик его бесконечных неудач.              Но сожжение заживо сбросило этот счетчик до нуля. Благословение, укутанное в мучения, снизошло до Ярхиса, позволяя ему начать сначала.       Был ли он уверен, что хочет вернуться к завоеванной вершине на этой горе слабости?              — Да! Да, да, конечно…              Ярхис усмехнулся и натянул кожу бедра большим пальцем. Губы были сжаты в тонкую линию, брови вскинуты, глаза распахнуты, плечи напряжены и сгорблены под весом его нерешимости — сосредоточенно тритон разглядывал пустой канвас.. Он знал, что должен был сделать. Он помнил каждое выверенное движение, которым столько лет выводил полосы на собственном теле.       Но лезвие не смело идти вниз, рука не смела дрогнуть по его велению.              Ярхис разочарованно выдохнул и чертыхнулся, поднимая на Гудвина растерянный стеклянный взор. Иногда тритон надеялся, что в глазах многолетнего божества он мог бы найти ответ на любой вопрос.       К сожалению, никто не собирался ему объяснять, как бороться с собственными чувствами, в которые он даже не мог до конца поверить.              Тук-тук-тук… Гудвин стучал пальцем по подлокотнику кресла, ожидающе глядя на Ярхиса. И только эльф открыл рот…              — Заткнись, — выплюнул Ярхис. Но в его голосе совсем не осталось желчи — только что-то по-детски невинное. Что-то, от чего нижняя губа начинала дрожать.              — Просто напоминаю, что у нас остались дела. Не могу я тут с тобой весь день сидеть.              — Так зачем предлагал тогда, если потерпеть не можешь?!              Вместо разъяренного рыка из глотки вырвалось что-то сломанное и обессиленное. Обида: на жизнь, на Гудвина, на себя — черт разберешь.       Кинжал был откинут куда-то на стол неосторожным движением. Ярхис уронил голову на освободившиеся ладони и зарылся черными пальцами в волосы, с силой сжимая их.              — Это бред, это бред, это бред! — беспорядочно бормотал он, бегая взглядом вокруг, не зная, за что зацепиться.              Левое колено стало нервно ходить вверх-вниз, пока Ярхис утопал в пучине гнева и расстройства.       Голодная дыра на душе потянулась пастью к знакомому чувству, от которого питалась: к ненависти.              — Я через столько прошел, я душу продал, с богом подрался, умер, воскрес, из Видомнии сбежал, — шипел Ярхис через стиснутые зубы, — и не могу заставить себя сделать то, что мне же и поможет!              Паника нарастала в мелко дрожащем теле тритона, всего сжавшегося, норовящего вскочить со ставшего тесным кресла. Гудвин вздохнул и подхватил Ярхиса под подбородок, заставляя взглянуть на него.              — Если б не знал, что у тебя куска души нет, — поверил бы, — низкий голос окружил тритона, будто ядовитыми змеями, заставляя оцепенеть. — Прекращай театр, рыбка. Мне неинтересно.              Ярхис хотел огрызнуться, хотел сказать, что не играет и правда-правда чувствует тревогу, горесть и все те угрызения, затопившие его вязкой субстанцией по самые жабры. Хотел ударить Гудвина кулаком по лицу, закричать, что он — бессердечный подонок.       Но обманывать самого себя у Ярхиса всегда получалось плохо. Поэтому, спустя секунду осознания, беспокойство отпустило его из своих когтей, и Ярхис обмяк в кресле, оставаясь лишь с ноющей болью в груди.              Собственное поведение вызывало у Ярхиса отвращение. Ребячество какое-то — не по статусу… Хотя, что уж там, у тритона-то и титула больше не было.              Кабинет погрузился в молчание. Гудвин вновь уселся в своем кресле, перекинув ногу на ногу. Ярхис безвольным мешком сполз чуть вниз, сидя в совершенно неудобной позе, и прикрыл глаза ладонью. Тиканье часов мягко убаюкивало тритона мерными щелчками.              — Это странно, что я не хочу возвращать эти шрамы?              Мысль вслух: он не ожидал ответа, бросая риторический вопрос в охладевший воздух.              — Нет.              Ярхис удивленно раздвинул указательный и средний палец, кидая между ними взор на Гудвина.              — Хочешь моего мнения? — И, не дожидаясь согласия, продолжил. — Я могу понять, зачем тебе другие шрамы. Считай, получил их напоказ другим.              Ярхис непонимающе склонил голову к плечу.              — Ты делишь эти метки с чужими представлениями о тебе. Называй меня эгоцентричным, но ты ничем не лучше: тобою движет эгоистичное желание быть важным и запомненным.       Тритон неодобрительно фыркнул и закатил глаза. Эльф не обратил внимание.              — Эти шрамы — доказательство твоих и чужих воспоминаний: однажды вы обо всем забудете, но они останутся навсегда.              — И что с того? Эти-то шрамы тоже доказательство! — Ярхис раздраженно простонал, выпрямляясь в кресле и опуская руку, чтобы нормально взглянуть на Гудвина. — Я работал над собой, Гудвин. Я исправлял то, что никто другой бы не заметил. Это то, что двигало меня к превосходству. Я не имею права просто стереть свой же жизненный урок!              — Тебе сколько, пять? — гоготнул эльф, насмехаясь. — Тебе, чтобы материал выучить, надо каждый раз в тетрадку подглядывать? Ничего не запомнил?              Ярхис зло исподлобья впился взглядом в Гудвина и пнул ножку его кресла.              — Я не был бы принцем, если бы не запомнил. И эти шрамы — свидетельство моей памяти.              — А ты и не принц, если забыл. Не ближайшие шесть лет, — напомнил ему Гудвин, слегка наклоняясь вперед, сходя на заговорщический шепот. — И кому ты свидетельствовать собрался? Сам же сказал: никто, кроме тебя, не знал.              Ярхис открыл рот, чтобы парировать чужие слова вновь, но быстро захлопнул его, не находясь с ответом. Он медленно опустил взгляд на свои ноги, хмурясь, думая.       Тритон сам вел себя по этому пути. Это была его личная работа, его попытка выкроить из себя по переданному отцом лекалу достойную своего народа королевскую фигуру. Его преданность идеалу, выстроенному для него королем, его вера в то, что он может поистине стать наследником престола Королевства Флегетон.       Но Дориан вправду давно потерял доверие своего сына — его учения и идеалы смогли лишь подставить Ярхиса, сломать ему жизнь и навредить его народу.              Липкое понимание, начавшее мурашками ползти по спине, медленно снизошло до Ярхиса.              — Чего стоят твои шрамы и твой урок, если они привели тебя сюда?              Гудвину не надо было уточнять место назначения: любой ответ подходил. Они привели его к продаже души, к смерти, к суду, к Изумрудному Императору под крыло, к бесконечной черной ненависти. Ярхис вздохнул, неуверенно сведя ноги и погладив их ладонями.              — Думаешь, смысла нет? — тихо спросил тритон, и так зная ответ.              — Думаю, что следовать вышедшему из срока материалу скучно, — Гудвин неопределенно махнул рукой и усмехнулся. — А ты, Ярхис, совсем не скучный.              Ярхис поднял взгляд и пересекся им со снисходительно глядящей в ответ фиолетовой радужкой.       Он должен был злиться, ему должно было хотеться закричать, броситься на эльфа, схватить его за грудки и потрясти хорошенько, только бы тот перестал издеваться. Но он совсем-совсем ничего не чувствовал. Даже бездна на душе стыдливо умолкла, освобождая путь для чего-то еле теплого, как слабое пламя прикроватной свечи.       Ярхис слабо улыбнулся, тихо фыркая. Как было сказано ранее: с Гудвином всегда было так. Тошно, противно, но оттого отрезвляюще.              — А тебе лишь бы развлечься, — без недовольства в голосе пробубнил тритон, закидывая голову назад и прикрывая глаза.       Существа молчали еще пару долгих минут. Ярхис бездумно вслушивался в сторонние звуки: дыхание эльфа, тиканье часов, шум деревьев и дождя за окном.              — Мы закончили? — прервал идиллию Гудвин, поднимаясь с кресла, подбирая кинжал со стола.              — Думаю, да, — выдохнул Ярхис, вспоминая. — У меня еще один был: на спине. Но я туда не дотянусь.              Гудвин моргнул и шагнул ближе, нависая над тритоном высокой тенью.              — Велика проблема, — он махнул клинком в воздухе. — Вставай давай.              Ярхис недоверчиво прищурился и медленно встал на ноги, оказываясь нос к носу с эльфом. Ловким движением рук его развернули спиной, вынуждая ойкнуть от неожиданности.              — Где?              — Э… Между правой лопаткой и позвоночником, чуть ниже плеча и почти до конца ребер. Меня на охоте зацепило. — Волнение встало поперек горло неприятным комком. — Ты что, собрался меня резать? Может сначала на свидание позовешь? Цветы там, ужин? Не сразу же к сомнительным фетишам, в самом же деле…              — Цыц. Больше болтаешь — больше вероятность, что я загоню кинжал поглубже.              Ярхис неуверенно пожевал губу и повернул голову, боковым зрением улавливая эльфийскую ухмылочку. Когда кончик клинка оказался прижат к коже, тритон поежился, выгибая спину, пытаясь уйти от прохладного прикосновения.              — Если хочешь, чтобы я успокоился, — не угрожай убийством!       — Не выдумывай, — Гудвин сжал ладонь на левом плече тритона и хихикнул. — Покой — это та же смерть, только в красивой обертке. А ты боишься смерти. Не меня.              И вмиг Гудвин провел кинжалом по спине Ярхиса, разрезая нежную кожу. Тритон вскрикнул, но не успел осознать, что произошло, когда стоявший в ушах гул был заглушен звоном упавшего на пол клинка. Освободившейся ладонью эльф размашистым движением провел по кровоточащей ране, привычной процедурой затягивая ее, окатывая восприимчивого Ярхиса волной искрящейся зеленой магии.              Не зная, куда деться, Ярхис шепотом выдохнул заговор Фокусов, очищая перепачканную в липкой крови руку Гудвина.       Тритон застыл, подобно статуе, вцепившись когтями в ладонь эльфа на своем плече и беспокойно ловил ртом воздух, вслушиваясь в глухой стук сердца: своего или Гудвина — он не мог разобрать. Живой метроном и тепло чужого тела удерживали его в реальности, заставляя неизбежно прийти в себя и смиренно расслабить напрягшиеся мышцы.              Прошло пару безмолвных минут. Ярхис отмер, оглядываясь вокруг себя.       Дождь наконец угомонился, через разошедшиеся тучи стали проглядываться яркие солнечные лучи, зайчиками отблескивая от капель на оконном стекле. В беспорядке кабинета Гудвина стояло мягкое молчание, смешанное с еле слышным дыханием.       Руки эльфа сползли вниз, безвольно опускаясь по его бокам, и он отошел прочь, к рабочему столу, давая Ярхису немного личного пространства.              Ярхис мог слышать, как Гудвин заходится в недовольном бурчании, осматривая покалеченную тритониевыми когтями тыльную сторону ладони.       Из груди невольно вырвался тихий смех, и Ярхис с легкой ухмылкой принялся подбирать свою одежду с пола, попутно натягивая ее на себя.       Одно радовало точно — он достиг того, чего хотел.       Сознание было непривычно молчаливым, хоть Ярхис и знал, что ненадолго, а тело больше не казалось чужим. И пусть он и понимал, что восторг вскоре сойдет на нет, и он вновь вернется в мучительную рутину… Ярхису было хорошо.       Он знал, что кипящие под ребрами неизвестные чувства чего-то мягкого и благодарного неизбежно рассеятся, привычная ненависть, которой он жил все эти месяцы вернется, а зияющая голодная пустота продолжит желать большего.              Но пока Ярхису было достаточно. Пока он, медленно поглаживая новообретенные рубцы и отдаленно слушая, как Гудвин болтал о чем-то совсем неинтересном и, наверное, очень важном, ценил воспоминания, что смог сохранить, несмотря ни на что.              Потому что, определенно, Ярхис был не прав. Видимо, цель, поставленная перед ним отцом, никогда не была достижимой и никогда не была правильной. И, похоже, Ярхис взаправду лишился всего: титула, статуса, уважения и веры, — исключительно из-за своего слепого следования ожиданиям Дориана.       Признавать это было горько — голова кружилась от кислого тошнотворного привкуса на языке.       Но Ярхис переживет: выучит новый урок, выкроит из себя достойного принца сам.       Потому что он помнил, через что прошел. И он знает, что сможет идти дальше.