A Bouquet Of Teeth For My Lover. (Still bloody)

Юнсик — придурок. Это осознание обрушивается на него, как только его противник разбивает ему нос сокрушительной прямой левой. Он весь в синяках и помят, поэтому поднять свои тяжёлые руки, чтобы защитить лицо, очень сложно. Юнсик пошатывается, рёв толпы, окружающей мат, нарастает и затихает в такт тьме, пульсирующей на краю его кругозора. Он глупец, раз решил, что сможет победить Пса. Он прилагает титанические усилия и поднимает свою голову, чтобы не упустить из виду своего оппонента в этом сражении. Широкие плечи, острые, как ножи, подпрыгивают вверх и вниз, пока Пёс слегка пританцовывает ступнями. Его обмотанные костяшки окрашены в красный кровью Юнсика. Пот и кровь блестят на его голом торсе, сияя в приглушённом свете бойцовского ринга. На его рельефных ключицах подпрыгивает ожерелье из зубов. Его тёмные глаза горят сдерживаемой кровожадностью, с широких губ не сходит полуулыбка. Короткие чёрные волосы блестят от пота. Он очень худотелый. Тощий и без выраженной мускулатуры. Среднего роста. Юнсик много раз наблюдал за боями Пса на этом самом ринге, задаваясь вопросом о том, есть ли за репутацией непобеждённого бойца хоть что-то стоящее. Юнсик стоял в толпе, скрестив руки и нахмурив брови, наблюдая, как один за другим, противники падали под неумолимым натиском Пса. Юнсик не мог этого понять. Все они были идиотами, думал он, недооценивая Пса. Он наблюдал, как эти противники совершают глупые ошибки, медленно двигаются, подставляются. Они должны были порвать этого тощего человека напополам, ведь все они были гораздо массивнее него. Поэтому он был уверен, что именно ему удастся побить удивительный рекорд Пса. Как же он ошибался. Юнсик собирается с силами, борется с тошнотой и дышит ртом. Он уклоняется от удара, а затем выбрасывает кулак вперёд. Кулак достигает цели. Да! Боль пронзает костяшки пальцев Юнсика, когда он наносит мощный удар в челюсть Пса. В гнусном сердце Юнсика теплится проблеск надежды. Пёс смотрит в опущенные глаза Юнсика и улыбается. Его ухмылка становится всё шире, шире, шире, обнажая больше окровавленных зубов, чем, как Юнсику казалось, содержит человеческий рот. Глаза у Пса круглые и безумные, он смеётся, издавая хриплый звук. — Теперь тебе конец! Юнсик чуть не опустил кулаки от растерянности. — Что ты, чёрт возьми, несёшь? — невнятно пробормотал он. Он мотает головой, и брызги крови разлетаются в разные стороны. Легко переступая на подушечках пальцев ног, Пёс перемещается вбок и наносит удар коленом в бок Юнсика. Юнсик сгибается пополам. — Ай-й, ну же, — хрипло рычит Пес. — Не будь калекой. Давай. Ударь меня ещё разок. Юнсик моргает и видит, как Пёс стучит по своей острой челюсти. Другая его рука висит вдоль тела, которое на этот раз неподвижно. Юнсик не собирается задавать вопросов. Он размахивается и бьёт Пса прямо по тому месту, куда тот постучал. Голова Пса резко отклоняется в сторону, и его тело следует за ней, совершая полный оборот, чтобы снова оказаться лицом к Юнсику. Как фигурка в жуткой заколдованной музыкальной шкатулке. Юнсик видит, как дрожь пробегает по узловатому позвоночнику Пса, а его глаза лихорадочно блестят. Видит, как его ухмылка становится невероятно широкой, и как он облизывает свои окровавленные губы. — Вот теперь здорово! С каким чудилой он вышел на ринг? Юнсик удерживает взгляд Пса ещё мгновение, а затем Пёс набрасывается на него. Острые костяшки пальцев бьют Юнсика по голове, ушам, шее. Колени, ступни и локти наносят удары по всему его избитому телу. Удары такие быстрые, такие непрерывные, что, когда он зажмуривает глаза, ему кажется, будто на него нападают как минимум трое. — Ну же, сопротивляйся. Ты уже устал? Уже устал? Да, чёрт возьми, Юнсик устал через 15 минут боя. Как и обычный человек. Но в собачьих годах это, видимо, мгновение ока. Юнсик падает на колени. Крики толпы нарастают от возбуждения. Огромная рука хватает его за макушку и запрокидывает её назад. — Не стесняйся нанести удар или что-то в этом духе, пока это делаю я, — небрежно говорит Пёс, прежде чем провести кулаком по губам Юнсика. Агония разрывает губы, дёсны, зубы Юнсика. Он хватается за тонкие руки Пса, сжимая и царапая их, но безуспешно. Правый кулак Пса продолжает наносить чёткие удары. Я умру. Я умру! На этом подпольном ринге, где люди делают большие ставки и хотят увидеть, бойцов, избитых до полусмерти, нет места досрочному выходу с поля боя. Поединок заканчивается, когда кто-то из них оказывается без сознания или умирает. Победитель сам решает, хочет он забить соперника до смерти или нет. Даже сквозь затуманенное, погружающееся в темноту зрение, Юнсик не видит жалости на безумном лице Пса. — Чёрт. У тебя такие крепкие зубы. Ты хорошенько их чистишь и используешь зубную нить или что-то ещё? Руки и ноги Юнсика онемели. Слова Пса доносятся до него словно из-под воды. — Обязательно подарю один своему любимому. Он такой креативный и артистичный. Создаёт лучшие украшения. Уверен, ему захочется иметь такой качественный зуб. Я умираю. Я умираю — думает Юнсик. Он бы молил о пощаде, если бы у него был рот. Но там, где раньше был его рот — отныне лишь кровавое месиво боли, и этот безжалостный кулак. Его руки бесполезно висят по бокам, и он начинает терять сознание. Последнее, что чувствует Юнсик — это зуб, вылетевший из его десны. Последнее, что он слышит: "Попался!". Последнее, что он видит — фиолетовый смайлик, нарисованный на зубе, висящем на серебряной проволоке на шее Пса. А потом он теряет сознание. *** Сынмин позволяет парню упасть на пол, когда его глаза закатываются до затылка. Это единственная часть его лица, не залитая кровью. Он ухмыляется, глядя на потерявшего сознание человека. Тот скорее всего выживет. Сынмину всё равно. Его волнует лишь окровавленный зуб в собственном кулаке и торжественный клич, разбавленный отчаянными стонами толпы вокруг него. Сердце Сынмина переполняется жизнью и болью, он поднимает свой кулак вверх и поворачивается, молчаливо ухмыляясь, когда ведущий объявляет в мегафон: — И по-прежнему непобедим: Пёс! Склад, на котором проходят бои, огромный и тусклый. Напольные лампы дневного света освещают центральный ковёр, где проходят бои. Зрители находятся в тени, стоят на настиле, а также на нескольких скрипучих трибунах по углам. На улице тёплый летний вечер, и кожа Сынмина кажется липкой и влажной. Он знает, что так будет ещё долго. Какой смысл омываться здесь из шланга, если меньше, чем через час, ему предстоит увидеть Феликса. Феликс терпеть не может, когда после драки ему приходится смывать с себя кровь и грязь. Он уже несколько раз наказывал Сынмина за это. Хм-м... тогда, наверное, Сынмину стоит помыться. В конце концов, наказания Феликса такие захватывающие и заманчивые. Он выходит с ринга, перекидывая одну ногу через грубые канаты, и ступает босиком на холодный бетонный пол. — О да, человек Пёс. Ауф! — Вот он, чемпион! — Я потерял столько денег! — Когда он снова будет драться? Сынмин позволяет болтовне захлестнуть его. Никто не решается подойти и поговорить с ним напрямую. Он уже слышал это раньше: что он пугающий, нервирующий. Что у него аура психа. Прямо как ему и нравится. Его колени болят, а бёдра горят, когда он падает на пустой стальной складной стул за букмекерским столом. Хонджун бросает на него быстрый взгляд, его огромные круглые очки отражают свет, пока он пересчитывает и сортирует деньги. — Мой заработок, пожалуйста, — говорит Сынмин, его губы блестят от терпкой крови. Как раз как он и любит. — Знаешь, это не происходит так быстро, — напевает Хонджун, размыто кладя руки на деньги. — Мне нужно посчитать... — Я хочу домой к Ёнбоку, — прямо говорит Сынмин. Его лицо пульсирует в двух местах, куда попали. Внутри всё переворачивается. Ему не терпится обнять Ёнбока. Ему очень жаль, что он не смог сегодня прийти. Его бои становятся вдвойне напряжённее, когда Ёнбок не сводит с него глаз. Но ему нужно было выполнить срочный заказ, а Сынмин — самый поддерживающий партнёр. И то, что у Ёнбока есть свои обязанности просто чертовски горячо. — Ну, тебе придётся подождать, — рассеянно говорит Хонджун. — Я не хочу... — Если он так рвётся уйти, пусть возьмёт свою долю, верно? — вмешивается Чонхо, стоявший за спиной Хонджуна, словно часовой. — Дай ему 2000 и отправляй восвояси. — Ты хочешь так и сделать, Ким? — спрашивает Хонджун, его пальцы всё также летают. Сынмин проводит языком по внутренней стороне щеки. Там порез. Он бы взял меньше, чтобы вернуться домой пораньше, если бы не поездка на Фиджи, которой он планирует удивить Феликса. Через несколько месяцев у них пятая годовщина, и Сынмин хочет сделать её особенной. Он знает, что Феликсу нужен только секс, но секс в чужой стране всегда интереснее, чем дома. — Нет. Я подожду, — ворчит Сынмин, наклоняясь, чтобы достать из-под стула рюкзак и обувь. Здесь нет раздевалок, и другие бойцы, возможно, опасались бы кражи, но не Сынмин. С тех пор, как он начал приносить банде Хонджуна кучу денег, они с радостью охраняют его вещи в те редкие ночи, когда Феликс не приходит. Сынмин выгибает спину, выпятив позвонки, пока натягивает носки и кроссовки. Он роется в рюкзаке в поисках рубашки, и зубы, вшитые в брезент, лязгают, когда он роется в нём. Раньше это был обыкновенный рюкзак. Пока Феликс не наловчил свои умненькие маленькие пальчики, а Сынмин не начал приносить домой жуткие сувениры со своих матчей. На его ожерелье зубы первых четырёх побеждённых им людей. Феликс заявил, что больше зубов испортит эстетику ожерелья, и решил, что они будут лучше всего смотреться на его рюкзаке. Сынмин немного поспорил, просто ради развлечения. Просто чтобы полюбоваться, как милое лицо Феликса покрывается морщинами, как его сексуальный низкий голос становится громче, а щеки краснеют от разочарования. И чтобы быть оттраханным до полусмерти за то, что "посмел поставить под сомнение моё чувство стиля", как ворчал Феликс во время толчков. Хорошие были времена. Сынмин заканчивает натягивать ботинки и рубашку и откидывается на спинку холодного металлического стула, позволяя шуму склада окутать его. Участники шатаются между толпой, некоторые подходят к столу, чтобы получить свой заработок. Некоторые находят в себе смелость посмотреть ему в глаза, и Сынмин одаривает всех своей безумной улыбкой. Вспышки страха, ликования или гнева пробегают на каждом из лиц, но никто из них ничего не предпринимает. Хонджун по-прежнему что-то бормочет рядом, а Сынмин переводит взгляд на мат, где Юнхо и Сан склонились над его павшим противником. Сынмин не может вспомнить его имя. Он узнал его в начале матча, но теперь вспоминать его кажется глупым. Он наблюдает, как Юнхо и Сан уносят мужчину с мата в сторону склада, который Сынмин считает зоной для "бедолаг". Там есть несколько низких коек, и Юнхо с Саном кладут туда окровавленное тело. Хм. Значит, он жив. Мёртвых бойцов увозят в другую сторону склада. Что команда Хонджуна делает с ними дальше, Сынмин понятия не имеет. — Вот, — Хонджун шлёпает пачкой денег рядом с рукой Сынмина, лежащей на столе. — Спасибо за шоу. Дай знать, когда снова захочешь подраться, ладно? Сынмин забирает деньги и кладёт их во внутренний карман своего увесистого рюкзака. — Уверен, это случится в ближайшее время, — говорит он, вставая. — Знаешь ли, взять передышку - не преступление, — протягивает Чонхо. — Знаю, — с усмешкой говорит Сынмин. — Именно поэтому не буду. Чонхо фыркает, а Хонджун качает головой. Сынмин самоуверенно машет рукой на прощание, взваливает рюкзак на плечо и выходит со склада. Толпа легко расступается перед ним. Выйдя на улицу, он глубоко дышит. Вокруг полно людей, но ночной воздух пропитан запахом смазочных материалов и дыма, городской вонью и сладким ароматом проституток. Он идёт по переулку, который служит входом на бойцовский ринг, подмигивая женщинам, которые, как и всегда, пытаются привлечь его внимание. — Ещё одна победа, дорогой? — говорит женщина по имени Кэнди, платье которой короче, чем самообладание Феликса в плохой день. — Хочешь отпраздновать со мной хоть раз? Сынмин с улыбкой качает головой. — Мне снова придётся отказаться. Ты же знаешь, моему мужу это не понравится. Рядом с Кэнди стоит черноволосая красавица по имени Старла, вынимающая сигарету изо рта и опирающаяся на плечо Кэнди. — Возьми его с собой! Мы можем принять вас обоих. Разве он не захочет посмотреть? Сынмин смеётся и кивает. Это просто поддразнивания. В конце концов, они почти друзья. Они видели его и Феликса в этом самом переулке достаточно раз, чтобы понять, что они пара. Однако Сынмин сомневается, что они действительно понимают, что Феликс буквально вырвет им глаза, если они прикоснутся к Сынмину. Он спасёт их зрение по доброте душевной. И, конечно же, из совершенно несуществующего желания спать с кем-либо, кроме Феликса. Он уходит, ещё раз дружески помахав рукой, и смешивается с толпой прохожих на тротуаре в этой неблагополучной части города. Когда Сынмин возвращается с боя один, он любит идти домой пешком. Даже если он спешит как можно скорее попасть к Феликсу, короткая прогулка после боя всегда приятна. Поднимается свежий ветерок, охлаждая кожу и придавая крови во рту свежий и насыщенный вкус, такой, словно он закурил сигарету сразу после чистки зубов. Прогуливаясь, он пытается привести мысли в порядок, вспомнить каждую деталь боя, потому что знает, как Феликсу нравится слушать об этом. Всего в квартале от их квартиры, как только он пересекает один из переулков, Сынмин слышит какой-то шум. Вздохи, прерывистые крики, глухие удары и скрежет обуви об асфальт. Сердцебиение учащается, Сынмин делает последние несколько шагов и вылетает за угол здания. Его сердце согревается, а зрачки расширяются, когда он видит открывшийся перед ним вид. Блондинистые волосы Феликса отражаются в свете далёкого уличного фонаря сверкающим венцом, кружащимся в ночи; он словно фея, танцующая в лунном свете. Коварная фея, исполняющая танец смерти. Ворчание, визг, глухие удары и шлепки разносятся эхом по узкой улице, отражаясь от каменных стен зданий, будто в каньоне. В темноте трудно разглядеть отчаянные тени силуэтов, но, кажется, двое из них, намеренно или по чистой случайности, выбрали не того человека, с которым стоит связываться. Насколько люди недооценивают Сынмина на ринге, настолько же Феликса считают безобидным. В каком-то смысле Сынмин понимает почему. Феликс действительно выглядит безобидным, как котёнок — маленький, мягкий и милый. Но они забывают, что у котят тоже есть коготки, а у сексуального котёнка Сынмина за плечами двенадцать лет тхэквондо. Но, что ещё важнее, так это то, как Феликс наслаждается причинением боли. Когда Сынмин бросается вперёд, он видит, что один из нападавших уже лежит, держась за свою голову, на его лице застыло растерянное выражение, джинсы были порваны, а футболка запятнана свежей кровью, льющейся из его уха. Оставшийся, тот, который больше Феликса, прижимает мужа Сынмина к стене. Он надевает засаленную бейсболку, и кричит через плечо. — Ли, ты в порядке? — Ага, — выплюнул Ли, часто моргая с расфокусированным взглядом. — Не могу п-поверить, что эта чёртова девка реально п-парень, — он снова прикоснулся к своей голове, попытавшись встать, но упал обратно на дорожку. — Отмутузь его, чувак. У Сынмина сжимается живот от предвкушения, лёгкие покалывания разлетаются, словно пузырьки шампанского. Эти мерзавцы понятия не имеют, что их ждёт. — Я продемонстрирую ему, что если он хочет одеваться как девчонка, то и трахнуть его можно как девчонку, — ухмыляется парень в бейсболке, надвигаясь на, казалось бы, пойманного в ловушку Феликса. Вулканическая ярость вытесняет пузырьки шампанского, и Сынмин разминает свою шею, готовый убить этих парней в следующие две секунды, если Феликс не сделает этого первым. Феликс делает это первым. Прежде чем Бейсболка успевает сделать ещё хоть шаг, Феликс отталкивается от стены, достаточно задирая ногу, чтобы ударить Бейсболку коленом в шею. Бейсболка шатается, инстинктивно тянется вверх, но Феликс быстрее и сильнее. Он упирается вторым коленом в другое плечо Бейсболки, его короткая юбка задирается, открывая вид на крепкие мышцы его бедра, сжимающие голову мужчины сзади. Тонкие чулки придают голеням и коленям приятный загар, доходящий до середины бёдер. Но Бейсболку заставляет кричать тот момент, когда Феликс вонзает ему в глаза свои ужасающие миниатюрные пальчики. Бейсболка вцепляется ногтями в ноги Феликса, разрывая чулок, пока его приятель застыл, разинув свой рот, как рыба. Острые клыки Феликса сверкают в темноте, когда он широко улыбается. Он напирает, его свирепые сильные пальцы давят, давят, давят, несмотря на то, что Бейсболка оттягивает его за запястья. Сынмин замедляет бег, переходя на прогулочный шаг, чтобы иметь возможность полюбоваться Феликсом во всей его красе. Его светлые волосы взъерошены из-за драки и торчат во все стороны. Лицо расплывается в широкой улыбке, брови высоко подняты над круглыми глазами, сияющими от убийственного ликования. Красный топ без рукавов обнажает его жилистые руки и веснушчатую кожу. И, конечно же, ноги, устроившиеся на этом человеке, обречённом на смерть. Сынмин настолько влюблён, что мог бы кричать об этом. — Пожалуйста, нет! Перестань! Нет! — умоляет Бейсболка. Сынмин тычет языком в свою в щёку. Феликс обожает, когда умоляют. И, конечно же, Сынмин наблюдает, как Феликс радостно ёрзает и выворачивает ему запястья. Одно глазное яблоко наконец вырывается из глазницы, половина его размазывается по большому пальцу Феликса. Кровь хлещет, заливая изящное запястье Феликса и лицо Бейсболки. Он воет. Феликс наконец замечает Сынмина и встречает его взгляд безумным смехом. — Привет, крошка, — говорит Феликс. — Какой хороший вечерок, а? Сынмин скрестил руки на груди и прислонился к ближайшему фонарному столбу, ухмыляясь. — В самом деле, очень приятный. Ли наконец-то поднялся с земли на ноги: сотрясение мозга, которое, несомненно, нанёс ему Феликс, нарушило его равновесие. Тем не менее, он подходит, пошатываясь, к своему приятелю, который всё также тщетно пытается сбросить с себя Феликса. Сынмин отталкивается от фонарного столба, чтобы вмешаться, но прежде чем он успевает что-либо сделать, Феликс подворачивает колени в сторону, и крики Бейсболки стихают, когда его шея ломается с громким треском! Феликс падает, отскакивая от тела, его юбочка развевается, открывая Сынмину прекрасный вид на откровенные белые трусики, едва скрывающие выпуклость Феликса. На фоне ночной тьмы белая шелковистая вспышка кружевных трусиков заставляет рот Сынмина пересохнуть, его член за долю секунды начинает заинтересованно пульсировать. Феликс чопорно приземляется рядом с Ли, который вздрагивает, будто Феликс просто возник из воздуха. — Было весело, — говорит он, мило кивая головой. — Давай как-нибудь повторим. Ли не успел и глазом моргнуть, как Феликс нанёс ему мощный удар в солнечное сплетение, заставив его сгорбиться и захрипеть. Феликс схватил Ли за голову, поднял колено и тут же нанес им удар по его лицу один, два, три, четыре раза подряд. Ли падает на землю, превращаясь в кучу неподвижной плоти. Феликс раздраженно качает головой, закатывая глаза, а затем с улыбкой подходит к Сынмину. Сынмин смотрит на него влюблённо и одновременно возбуждённо, упиваясь его красотой. Кровь льётся на его колено и руку, оставляя повсюду маленькие пятнышки. Затем Феликс падает в его объятия, наклоняя голову и, мило вытянув губы умоляет о поцелуе. Сынмин смеётся и безусловно подчиняется. Он наклоняется, чтобы прижать свою разбитую губу к солёной губе Феликса, и вздрагивает, когда тот медленно и влажно облизывает её. Но только один раз. Затем Феликс отстраняется и выжидающе смотрит на него. Сынмин крепче сцепляет свои руки на талии Феликса. — Ты в порядке? — спрашивает Сынмин. Очевидно, что да. Он выглядит свежим и сияющим, словно только что провёл день в спа, а не убил двух человек. Но он знает своего мужа. Знает, что творится в его извращённом сердце. Поэтому всё равно спрашивает. Феликс кивает, затем дует губки, хлопая ресницами, и поднимает взгляд на Сынмина. — Я порвал свой чулок. — О нет, детка, — воркует Сынмин. — Какая жалость. Дай мне взглянуть. Феликс высоко задирает ногу и прислоняет её к плечу Сынмина. На чулке несколько стрелок, сквозь тёмный нейлон проглядывает бледная кожа. Сынмин нежно проводит пальцами прямо по линии внутреннего бедра. Он целует лодыжку Феликса, после чего медленно опускается на колени, закинув ногу Феликса себе на плечо. — Твой бедный чулочек, — говорит Сынмин. — Испорчен. — Мгм, — пробормотал Феликс, проводя рукой по волосам Сынмина. — Раз уж он уже испорчен, как насчет того, чтобы я порвал и второй? — А ты купишь мне новую пару? — Я куплю тебе десять новых пар, — говорит Сынмин, прижимаясь губами к другой ноге Феликса. Он целует гладкую нежную кожу, лаская упругие мышцы бедра Феликса. Нежно посасывая её, он продвигается выше, ближе к белому кружеву, которое мельком увидел ранее, после чего впивается зубами в нежную кожу, зажимая меж зубов тонкую ниточку чулка Феликса. Он оттягивает нежную прозрачную ткань и даже помогает себе руками, разрывая чулок с гораздо большей силой, чем требовалось. Феликс ахает, одновременно от самого процесса и от ощущения губ Сынмина на своей обнажённой коже. Они оба смотрят на тёмный кровавый след от поцелуев Сынмина на его бедре, и Феликс стонет, прижимаясь бёдрами к лицу Сынмина. Сынмин усмехается, нежно обхватив Феликса за талию и успокаивая его. Феликс ёрзает, приподнимая юбку, и, на мгновение, перед глазами Сынмина вновь мелькает тонкое белое кружево. Руки Сынмина опускаются ниже, чтобы обхватить его ягодицы, и он сжимает их, запустив пальцы под юбку Феликса, скользит ими вдоль его тонких сексуальных белых трусиков. — Такой сексуальный, уничтожил этих ребят. Прости, что меня не было рядом, чтобы сделать это. — Ага, — фыркает Феликс, и в его голосе уже чувствуется волнение. Он смотрит на Сынмина и облизывает губы. — Они так долго меня доставали. Следовали за мной всю дорогу от метро. Ты должен был вернуться домой раньше. Сынмин смеётся. Он догадывался и до этого, но теперь уверен в этом. — Ли Феликс. Это ты инспирировал? — если бы Феликс поехал домой на метро, ​​он бы не оказался на этой улице. Станция метро находится на другом конце квартала. — Инспирировал не совсем верно... Его манипулятивный котёнок. Как же он его любит. Феликс заманил этих мужчин сюда, чтобы Сынмин увидел их по пути домой. — Если ты хотел увидеть меня в драке, ты мог бы просто прийти на мой матч. Феликс дуется. — Это другое дело. Ты уже давно ни с кем не дрался за меня, — он оглядывает Сынмина, окровавленного и покрытого песком, и ухмыляется. — Хотя драться не за мою честь тоже сексуально. Извини, что не смог прийти. — Ничего страшного, детка, — говорит Сынмин. — Будут ещё другие бои. Я знаю, что ты был занят. Феликс взял одну из больших ладоней Сынмина в свои маленькие, поднёс её к губам и нежно поцеловал порванную на костяшках кожу. По коже пробежала лёгкая боль, которая быстро переросла в возбуждение, когда Феликс, не отрывая от него взгляда, высунул язык. — Ты расскажешь мне об этом? — спрашивает Феликс. — Когда вернёмся домой. — Почему я должен ждать до дома, чтобы послушать об этом? — Потому что мне не терпится вернуться домой и заняться этим, — он опускает ногу Феликса обратно на землю и быстро разворачивает его, прижимая к стене. Феликс издаёт гортанный стон, опирается руками на кирпичи и нетерпеливо раздвигает ноги. Сынмин ещё раз пробегается пальцами по красивому белому кружеву, а затем яростно рвет и его, ухмыляясь при виде того, как вздрагивает Феликс. Он с нетерпением ждал возвращения домой, чтобы сделать это. Не с таким стеснённым животом и слюной, скопившейся во рту. Не с таким жестоким и смертельным зрелищем, свидетелем которого он только что стал. Он раздвигает ягодицы Феликса, трётся лицом о щель. Он вдыхает запах его тела, умирая от желания попробовать его на вкус. Из-за раздвинутых ягодиц Феликса на него выглядывает робкая дырочка, и Сынмин чуть ли не рычит при её виде. Феликс нетерпеливо отводит бёдра назад, и Сынмину очень хотелось бы поддразнить его, заставить его ждать, пока он не потеряет рассудок и не начнёт умолять об этом, но он сам умирает с голоду. А он никогда не отказывал себе в том, чего хочет. Он целует ягодицы Феликса: одну, затем другую, а затем оставляет дорожку нежных страстных поцелуев, начиная с поясницы Феликса и до самого входа, прекрасного и сморщенного, готового к поглощению. Феликс ахает, когда губы Сынмина касаются его маленькой дырочки, и мышца его правого бедра слегка подрагивает. Сынмин сильнее прижимается ртом, а затем нежно облизывает край. Из Феликса вырывается прекрасный, протяжный стон, который пронзает Сынмина молнией. Обезумев от желания, Сынмин проводит языком по бархатистым складкам его плоти, наслаждаясь дрожью Феликса, его тихие, жадные звуки — музыка для ушей Сынмина. Ему нравится пробовать Феликса на вкус, нравится погружать язык в его маленькую дырочку, чувствовать, как она становится мягкой и раскрывается под его губами. Сынмин мог бы делать это часами, и ему никогда не будет достаточно, его жажда разорвать Феликса на части одним лишь языком ненасытна. — Плюнь на него, — выдохнул Феликс. — Шлёпни. Похоже, его малыш сегодня в чудаковатом настроении. Сынмин трахал его ещё вчера утром, так хорошо и жёстко, что Феликс весь оставшийся день демонстративно скулил и счастливо хромал, требуя, чтобы его кормили в постели, лёжа на боку, а не сидя за обеденным столом. Тем не менее, они были вместе достаточно долго, чтобы Сынмин заметил, как Феликс становится особенно дерзким и ненасытным после боёв Сынмина. Только обычно он сначала ждёт, пока не узнает подробностей, если не присутствовал на них. Однако Сынмин не собирается жаловаться на смену темпа. Сынмин — щедрый и снисходительный любовник, поэтому сейчас он стоит на коленях на тёмной грязной улице (боль в коленных чашечках — приятный бонус, который поддерживает его эрекцию), поедая своего мужа на виду у мимопроходящих прохожих. Он слегка отстраняется, раздвигая ягодицы Феликса руками, и плюёт на его маленькую дырочку, улыбаясь, когда тот скулит. Он постукивает пальцами по щели Феликса, легонько похлопывая её. — Твоя маленькая дырочка была непослушной, детка? — спрашивает он. — Такая нуждающаяся, что тебе пришлось подставить эти бедные половинки, чтобы просто похвастаться передо мной своими трусиками? — он трёт нежную плоть, затем шлёпает снова, сильнее. Она горячая под кончиками его пальцев. — Ты настолько голоден до меня, детка? — Чёрт возьми, я умираю с голоду, — стонет Феликс. Сынмин надавливает пальцами на ободок, размазывая слюну по складкам, затем притягивает Феликса за бёдра, заставляя его ещё сильнее выгнуть спину. Он шлёпает маленькую дырочку Феликса резкими ударами, наслаждаясь тем, как скулёж Феликса становится громче, а затем снова сплёвывает на неё. Он пару раз шлёпает Феликса по ягодицам, для пущего эффекта, затем целует красный отпечаток своей ладони и снова погружает язык в сладкую дырочку Феликса. Он клянётся, что может точно определить момент, когда колени Феликса подгибаются, и он седлает глубже язык Сынмина. Подстёгиваемый всё более отчаянными стонами Феликса, заставляющими его собственный член истекать, Сынмин трахает его своим языком со страстной преданностью, истекая слюной при виде того, как открывается перед ним плоть Феликса, как трепещет и сжимается его маленькая дырочка. Когда он просовывает палец внутрь, проводя им по скользким от слюны стенкам внутреннего прохода Феликса, Феликс всхлипывает. — О боже, да, — выдыхает он. — Вот. Не останавливайся. Сынмин ухмыляется, вводя ещё один палец, и его рот на мгновение отвлекается от своих дел. — Не волнуйся, детка, — говорит он, умело и безжалостно нажимая пальцами на сладкое место Феликса. — Я вылижу тебя так, что ты не сможешь стоять. Как только грязное обещание Сынмина достигает ушей Феликса, он кончает, царапая стену перед собой. Верный своему слову, Сынмин не останавливается, его язык и пальцы неустанно работают. Феликс кончает снова, и снова, и снова, с каждым разом становясь всё более бескостным. В конце концов он едва может удержаться на ногах, зажатый между стеной и руками и лицом Сынмина. Феликс оcлабевает, его голос хриплый и прерывающийся от стонов, ноги неудержимо трясутся. — Знаешь, я мог бы продолжать, — поддразнивает Сынмин. — Тогда тебе придётся нести меня домой на руках, — Феликс пошатнулся. — Точнее, тебе, наверное, уже сейчас придётся меня нести. Сынмин встаёт, разразившись тёплым смехом. Колени приятно болят от долгого стояния на тротуаре, но он потягивается и осторожно разворачивает Феликса к себе лицом. Феликс ухмыляется, точно избалованный кот, его глаза сияют нежной лаской. Он раскраснелся и запыхался, его щеки влажные от пота, и он тихонько напевает что-то себе под нос, в то время, как Сынмин уткнулся носом в его лицо, целуя каждую веснушку, сцеловывая каждую капельку пота. Взгляд Феликса скользит вниз, и он вдруг театрально вздыхает, его грудная клетка тяжело вздымается. — Похоже, ты испортил ещё одну мою красивую вещь. Сынмин проследил за его взглядом и увидел белый лоскуток порванных им трусиков, лежащий на асфальте. Он ухмыльнулся и наклонился к Феликсу, чтобы прошептать ему на ухо: — Я порчу не только одежду, — он провёл пальцем по краю его штанов. Феликс запрокидывает голову и смеётся громко и глубоко, одновременно похлопывая Сынмина по плечу. Сердце замирает, член медленно обмякает. Сынмин подхватывает Феликса и перекидывает его через своё широкое плечо. Резкая смена хриплого смеха на пронзительный визг заставляет его ухмыльнуться. — Эй! — Что? Ты же сказал, что я должен тебя нести, — говорит Сынмин. Он наклоняется, подхватывает с земли трусики и засовывает их в карман, а затем вытягивает свои длинные ноги, чтобы отнести их в квартиру. — И, полагаю, то, что моя голая задница оказалась рядом с твоим лицом —случайность? Сынмин трётся щекой о голую ягодицу Феликса, лишь наполовину прикрытую короткой юбкой. Затем он поворачивает голову и впивается зубами в её плоть. Раздаётся ещё один пронзительный крик. — Тебе это нравится. Не притворяйся, что это не так, дорогой, — говорит Сынмин. Он знает, что Феликс любит как быть на виду (даже если сейчас никого нет рядом), так и внимание к своей заднице. Феликс мычит, обмякая, его ноги, руки, а также голова свободно болтаются. — Ты прав. Нравится. Также как и тебе! Как раз когда Сынмин подходит к входной двери, Феликс запускает свои коварные маленькие ручки ему в штаны и с наслаждением ласкает его задницу. Сынмин дёргается, а Феликс безумно хихикает, с упоением лапая задницу Сынмина. Мой маленький чудак — с нежностью думает он, открывая дверь и входя. Их кухня напротив входной двери, а деревянный стол и стулья — в нескольких шагах. Он закрывает за собой дверь и спускает Феликса со своего плеча. Это отрывает порочные руки Феликса от его задницы, что жаль, но задирает юбку Феликса, потирая его голый член о грудь и живот Сынмина, пока он скользит вниз. Феликс смотрит на него с наигранным укором, надувшись и с улыбкой, которая борется за доминирование на его хорошеньких розовых губках. Сынмин уже знает, кто победит в этой битве. Сынмин с размаху вынимает пачку денег и кладёт её на стол перед Феликсом. Медленно, с изрядной помпезностью, он кладёт на неё зуб. Как только зуб касается денег, Феликс хватает его, подносит к лицу и рассматривает со всех сторон. Его красивые пальчики впиваются в острый край, в корень, в боковые стороны. Он обнажает свои зубы в улыбке, говоря: — Я всегда могу рассчитывать на тебя, детка. Сынмин удерживается и обнимает Феликса за талию, притягивая его ближе к себе. Он идеальный муж. Этот жуткий сувенир радует его больше, чем деньги. Какое красивое и эксцентричное творение он создаст с его помощью? — Не сомневайся, — он проводит языком по губам Феликса, очерчивая внутреннюю сторону его зубов. Затем отстраняется. — Полагаю, ты пока не хочешь, чтобы я принимал душ. — Утром, — Феликс грубо толкает его на деревянный кухонный стул и садится к нему на колени. — Расскажи мне про бой. Пока Сынмин подробно пересказывает бой, Феликс потирает его грудь и плечи, издавая соответствующие звуковые реакции, время от времени прерывая его, чтобы задать вопрос или просто поцеловать. Несмотря на то, что он уже несколько раз кончил на улице, не больше пятнадцати минут назад, Феликс явно снова начал возбуждаться. Это всегда происходит, когда Сынмин рассказывает о своих боях. Именно поэтому Сынмин старается не упустить ни одной детали, уделяя каждому важному моменту должное внимание, вырисовывая своими словами картину для Феликса, заставляя его переживать бой так, словно он был там. Жестокая история, вдобавок к ощущению подтянутых мышц Сынмина под пальцами и близости к синякам и порезам — всё это заставляет Феликса медленно начать ёрзать на коленях Сынмина. И сегодняшний вечер не исключение. Сынмин смотрит на лицо своего возлюбленного, впитывая в себя его прикрытые веки, румянец на щеках и язык, высунувшийся, чтобы облизать губы. Сынмину нравится видеть его таким, нравится знать, как на него действуют его слова. Больше всего ему нравится знать, с какой глубокой страстью Феликс относится ко всем смертоносным, жестоким вещам, которые Сынмин делает своими руками. Руки, ломающие людям кости, превращающие их в кровавое месиво, теперь так нежны, ласкают безупречную кожу Феликса, его нежное, прекрасное тело и ангельское лицо. К моменту, когда Сынмин заканчивает рассказывать про свой бой, Феликс уже полностью возбуждён и полон желания. Он встаёт, взяв Сынмина за руку. — Пойдём в спальню, детка, — говорит он низким, хриплым голосом. От этого у Сынмина пробегают мурашки по спине. — Ты, должно быть, совсем вымотался. Позволь мне сделать тебе массаж. Сынмин наслаждается тёплой и мягкой хваткой Феликса на своём запястье. Он не может сдержать широкой улыбки, расплывшейся на его лице, когда Феликс тянет его за дверь их спальни. В их спальне, мягко говоря, бардак. Сынмин его терпеть не может. Вернее, может, потому что повсюду разбросаны вещи Феликса: наушники, одежда, ножи и кости. Невероятно много костей. Сынмин шутит, что студия Феликса ни к чему, если он всё равно захламляет дом своими принадлежностями и Феликс либо хмурится и целует его, либо смеётся и ударяет, когда он так говорит. Феликс отпускает руку Сынмина, чтобы убрать с кровати сумки и книги, и бесцеремонно бросает их на и без того заваленный пол. Затем он резко поворачивается, глаза его блестят, а вставший член натягивает юбку. — Иди сюда, детка. Как будто Сынмин когда-либо отказывал этому низкочастотному голосу. Он подался вперёд и ахнул, когда Феликс схватил его за израненную талию и с силой швырнул его покрытое потом и кровью тело на кровать. Сынмин подпрыгнул, и в животе у него разлилась горячая волна. — Ты сегодня настойчивый, — говорит Сынмин, облизывая губы. Феликс ухмыляется, как акула. ​​ — Только самое лучшее для моего мужа. Сынмин хихикает и закладывает руки за голову, погружаясь в матрас, пока Феликс приносит свои штучки для массажа. Ну. Феликс называет это массажем. Технически, так оно и есть. Или, по крайней мере, так всё начинается. Сынмин ложится на кровать и закрывает глаза, а Феликс возвращается и нежно прижимает горячие, ароматные мешочки к его телу. Феликс сам собирал травы. Он и мешочки сам делал, чертовски креативно. Это всего лишь одна из миллиона мелочей, которые Сынмин в нём обожает: как его ловкие ручки создают нечто волшебное из ничего. Тёплый аромат трав наполняет комнату, перебивая запах табака, въевшийся в стены их маленькой квартиры, и Сынмин чувствует, как его мышцы постепенно расслабляются. Напряжение постепенно рассеивается, пока тело и разум не расслабляются, а недавнее сражение не отодвигается в дальние уголки сознания, словно это было в другой жизни. Когда мешочки остывают, и сладкий травяной аромат становится менее интенсивным, Сынмин улыбается самому себе, приветствуя трепет предвкушения, пронзающий его насквозь. Он знает, что будет дальше: руки Феликса творят волшебство другого уровня, тело Сынмина податливо, как глина, под кончиками его пальцев. Прикосновения начинаются нежно, пальцы Феликса медленно скользят по мышцам Сынмина, прослеживают синяки и порезы. Сынмину требуется вся его решимость, чтобы оставаться неподвижным, предвкушение нарастает в его животе. — Такой хороший для меня, — урчит Феликс. — Столько красивых мест, с которыми можно поиграть. Глаза Сынмина слипаются и он вздыхает, когда Феликс резко надавливает на багровый синяк на рёбрах, и боль вспыхивает с восхитительной силой. Его пальцы скользят к чувствительному месту на плече и впиваются в него. Феликс скрупулезно, уделяя одинаковое внимание каждому повреждению, вновь заставляет их заныть от боли. Сынмин погружается в матрас, добровольно жертвуя собой ради мастерства Феликса. Когда Сынмин дерётся, боль — это своего рода бонус, увлекательная часть схватки. Она подпитывает его, пробуждая в нём ту безумную страсть, которую он так любит. Но ему не хватает времени по-настоящему прочувствовать её в полной мере, и, к сожалению, он уделяет часть внимания противнику. Но под коварной опекой Феликса, Сынмин наслаждается ею. Боль, причиняемая пальцами Феликса, хитра, прекрасна, а также роскошна. Он наслаждается её острыми краями, её мощным огнём, тем, что она заставляет его мышцы кричать, разум петь, а сердце — разбухать так же сильно, как и его член. И его член ебать как разбухает. Он вновь переживает бой с каждым ожесточенным прикосновением; тщательно выверенные синяки давят и вдавливают, пока его мозг не начинает вибрировать, красный, горячий и сходящий с ума от желания. То, как Феликс терзает его ноющее тело, заставляет его переживать бой так, как видит его сам Феликс. Сынмин чувствует, как сильно и сколькими изощрёнными способами Феликс наслаждается страданиями, которые Сынмин причиняет другим, и, возможно, ещё больше — страданиями, которые способен нанести сам. Он никогда не чувствует себя более ценимым, более обожаемым, чем в те моменты, когда Феликс ковыряет его раны с жестокой, безжалостной, извращённой самоотверженностью. Феликс впивается ногтями в порез на скуле Сынмина, и тот издаёт нечто среднее между мычанием и хрипом. Он открывает глаза, улыбаясь и видя ангельские черты лица Феликса, сосредоточенного на своём дьявольском занятии. Поймав взгляд Сынмина, Феликс облизывает губы. Они красные и пухлые, и Сынмину не терпится попробовать их на вкус. Он уверен, что Феликс видит его отчаяние. Несмотря на бессердечность своих прикосновений, сам Феликс не такой и не отказывает Сынмину в мягком, влажном тепле своих губ. Он ложится на Сынмина, оседлав его, и стонет в поцелуй. Когда Сынмин обнимает его, сжимает талию, а затем опускается ниже, обхватывая ягодицы Феликса, Феликс тихонько стонет и начинает вращать бёдрами. Член Сынмина дёргается в штанах, и он просовывает руки под юбку Феликса, поглаживая пальцами его гладкую голую кожу. Феликс внезапно прерывает поцелуй и хватает Сынмина за челюсть, посылая по его позвоночнику импульсы удовольствия и боли. Он приподнимает голову Сынмина и проводит языком длинную полосу по его шее. Сынмин вновь закрывает глаза, пока Феликс нежно покрывает его ключицы поцелуями, а затем медленно и осторожно проводит зубами по груди Сынмина, пока не находит сосок и не кусает его. Сынмин двигает бёдрами, постанывая от блаженства. — Такой нетерпеливый, — тихо говорит Феликс. — Перевернись для меня, детка. Я хочу, чтобы ты лежал на животе. Феликс снимает с Сынмина штаны и, приподняв бровь, обнаруживает в кармане рваные трусики. Он прячет их куда-то с опасным блеском в глазах. А Сынмин ничего не видит, потому что его лицо вдавлено в матрас. Подготовка гораздо более тщательная, чем обработка синяков, но всё равно далека от бережного обращения. Феликс сосредоточен скорее на предстоящей цели — растянуть Сынмина как можно быстрее, — чем на проявлении милосердия. Он начинает с двух смазанных пальцев сразу, и Сынмин вздрагивает. Обжигающее растяжение заставляет его задыхаться, уткнувшись в подушку. Есть что-то прекрасное в том, как он позволяет себе быть уязвимым с Феликсом, терпеть эту боль не дрогнув, не желая возмездия. Когда Феликс вводит третий палец внутрь, Сынмин наслаждается тем, как его плоть сначала сопротивляется, а затем подчиняется вторжению — единственное нападение, которому он когда-либо поддается — это нападение ловких любопытных пальцев Феликса. Позади него раздается шарканье, и внезапно белые кружевные трусики, пахнущие мускусом Феликса, приземляются на голову Сынмина, болтаясь перед его лицом. Сынмин хватает их, словно голодающий, которому бросили кусок хлеба, и прижимает к носу, глубоко вдыхая. Его глаза закатываются, а внезапный прилив жара заставляет его член подпрыгнуть, выпуская на простыни смазку. Феликс хихикает, чувствуя, как Сынмин сжимает его пальцы. — Я тебе так нравлюсь, а? Мой отчаянный маленький щенок, не так ли? Он садится позади Сынмина, поглаживая его ягодицы. Он всё ещё не полностью открыт, но Сынмину всё равно. Он всегда готов к Феликсу, даже если по-прежнему настолько тугой, что ему должно быть больно. Особенно когда должно быть больно. — Лучшая задница в мире. И полностью моя, — говорит Феликс, с силой сжимая одну из половинок и отодвигая её так далеко, что становится больно. — Только для тебя, — пробормотал Сынмин в ответ, выгибая спину ещё сильнее, чтобы соблазнить Феликса. Феликс хрипло и злобно усмехается. Подол его юбки задевает поясницу Сынмина, и это лёгкое, как пёрышко, прикосновение, вызывает у Сынмина жгучее возбуждение. Чёрт, какой же у него горячий муж. Наконец, головка члена Феликса упирается в его вход, и Сынмин замирает, дыша ровно и размеренно, расслабленно и безмолвно уткнувшись лицом в подушку. Он даже не шевелится, когда в него прорываются, терпеливо ожидая, когда Феликс его раскроет. Феликс толкается, не торопясь, но и не колеблясь, издавая тихие стоны. — Ты такой узкий, детка, — говорит он. — Просто пиздец идеальный. Сынмин слегка приподнимается, чтобы глубже принять его, позволяя боли от этого вторжения перекрыть боль, всё ещё жгучую после схватки. Он подчиняется со стоическим молчанием, позволяя Феликсу делать с ним всё, что тот захочет. Но Феликс замирает, наклоняясь и посасывая кожу на лопатке Сынмина. Должно быть, там синяк, потому что ему больно, когда он касается его губами. Феликс проводит пальцами по волосам Сынмина, после чего оттягивает пряди у основания черепа и резко поднимает его голову. — Я знаю, что ты безмолвно терпишь боль, — шепчет он на ухо Сынмину, пока его член погружается всё глубже. — Но я хочу услышать, как ты стонешь для меня. Сынмин издаёт хриплый смешок, но затем делает так, как ему велено — стонет громко, как раз так, как нравится его малышу. — О да, — хрипло промычал Феликс, глубоко и гортанно, и начал двигаться. Он двигался медленно, делая паузы между толчками, но при этом энергично, с решительной силой вбиваясь внутрь. Чувствуя, как растягиваются мышцы изнутри каждый раз, когда Феликс отстраняется, Сынмин хнычет. Ему нравится, когда Феликс причиняет ему боль, и он рад это демонстрировать, зная, что это сводит Феликса с ума. Как только плоть Сынмина немного адаптировалась и почти не оказывала сопротивления, Феликс сменил темп, трахая его глубокими долгими толчками, его бедра сладострастно покачивались, когда он вонзал свой член в Сынмина, вновь входя в него. Сынмина охватывает нетерпение. Растяжение больше не жжёт, и он жаждет той же интенсивности. — Сильнее, — требует он, приподнимая бёдра. Феликс резко шлёпает его по заднице, затем проводит рукой по позвоночнику Сынмина, обхватывая его шею. Он сжимает её. — Хочешь пожестче? — Да, — тяжело дышит Сынмин, и с каждым звуком давление на горле усиливается. Разум затуманивается, а ощущение того, как Феликс в него вонзается, становится ещё острее. Ему это нравится. Хватка Феликса усиливается, Сынмину трудно глотать, и он тихо и хрипло скулит. Оргазм внезапно нарастает, приближаясь всё ближе, а в глазах всё темнеет. Давление на горло, толчки внутри — всё это толкает его к этой грани. Феликс внезапно садится, отпускает шею Сынмина и выходит из него. Сынмин хрипло вздыхает, его оргазм угасает. Он бросает взгляд через плечо, холодный, в основном потому, что почти ничего не видит. Ладонь Феликса резко ударяет Сынмина по ягодицам. — Ещё нет, — говорит он. — Повернись, мой боец. Обернувшись, Сынмин видит, как Феликс ухмыляется, а его глаза прищурены и лукаво сверкают. Греховность идёт Феликсу, возможно, потому, что он так похож на ангела; от этого контраста у Сынмина перехватывает дыхание, и он быстро забывает о своём испорченном оргазме. Глядя на Феликса, своего порочного ангела, он чувствует, как земля уходит у него из-под ног, как будто весь мир рушится, и он слишком заворожён красотой ада, чтобы обращать внимание на ожоги пламени. Он не может устоять перед поцелуем, рвётся вперёд с протянутыми руками. И Феликс, каким бы порочным он ни был, никогда ему в этом не отказывает. Сынмин мурлычет в мягкую влажность рта Феликса, обводя языком мягкое тепло, и улыбается, пока зубы Феликса покусывают его губы. — Я хочу наблюдать за твоим лицом, — говорит Феликс. — Видеть, как ты разбиваешься вдребезги из-за меня. Так. Ужасно. Медленно. Сынмин обхватывает его щёки, нежно целует веснушки, а затем укладывает его на матрас. Феликс стонет, когда Сынмин седлает его. Он осторожно устраивается, прижимаясь к члену Феликса своим входом, и, сжимая его, начинает опускаться. Он принимает головку и замирает, наслаждаясь тем, как взгляд Феликса ласкает черты его лица. Задыхаясь, он покачивает бёдрами вперёд и назад, медленно опускаясь всё ниже, и его маленькая дырочка нежно сжимает каждый сантиметр. — Да, детка, вот именно так, — говорит Феликс. — Выдаивай. Опустившись до самого конца, Сынмин замер, напрягая внутренние мышцы вокруг обхвата Феликса, сжимаясь и расслабляясь. Только когда Феликс приподнимает бёдра, он начинает двигаться. Хотя ему и хочется интенсивности, он делает это медленно, потому что Феликсу так нравится. Он неторопливо перекатывается всем телом, постанывая, когда Феликс кладёт руки ему на бёдра. Как и на ринге, Сынмин устраивает настоящее представление для своего мужа. Он запрокидывает голову, облизывает губы, стонет и мычит при каждом движении. Феликс проводит пальцами по телу Сынмина, лаская, сжимая, пощипывая, его прикосновения оставляют следы на коже Сынмина, заставляя его дрожать. Скоро загара не останется. Его тело — лишь холст любви, боли и силы. У Феликса маленькие ручки, как у котёнка. Сынмину нравится, какие они умные и способные, насколько они мягкие и нежные. Но его нежные, красивые ручки могут быть и грубыми: ногти, царапающие кожу Сынмина, пальцы, впивающиеся в свежие синяки, и Сынмин любит их только больше. Он берёт правую руку Феликса, подносит её к губам, целуя подушечку ладони, после чего облизывает, оставляя след на пальцах. Он целует каждый пальчик, прежде чем взять два в рот и пососать. Феликс улыбается, просовывая пальцы глубже в рот Сынмина, надавливая на его язык. Сынмин хватает его за запястье, отрывая руку от губ. — Ты хочешь ещё засунуть мне пальцы внутрь? — спрашивает он. — Или хочешь погладить мой член? Феликс, кажется, задумался на мгновение, хотя Сынмин прекрасно знает, что сейчас будет. — Сначала я хочу тебя погладить, — говорит Феликс. — Когда ты кончишь, ты получишь пальцы. Я хочу почувствовать, как ты сжимаешься. Хочу почувствовать, насколько сильно ты можешь одновременно сжимать мои пальцы и мой член, — он смотрит прямо в глаза Сынмина, не стесняясь своих грязных слов. Как и положено. Сынмин невольно сжимает кулаки и ухмыляется, держа маленькую руку Феликса в своей, и плюёт ему в ладонь. Феликс задыхается от этого грубого акта, сильная дрожь пробегает по его телу. Сынмин подносит руку Феликса к своему члену. Она слишком мала, чтобы полностью его обхватить, а пальцы Феликса слишком коротки, но он сжимает её так крепко, что у Сынмина из глаз летят звёзды. — Чёрт, малыш, это так горячо, — говорит Сынмин. Феликс резко сжимает его член, и Сынмин стонет. — Я сжимаю тебя так же туго, когда ты меня трахаешь? — спрашивает Феликс. — Туже. Феликс сжимает сильнее. — Вот так? — Туже, — выдохнул Сынмин. Феликс дрочит его член до боли, и бёдра Сынмина начинают двигаться с ещё большей яростью. Пот стекает по его лбу, скапливается в ложбинке на шее и пояснице. Он опускается на член Феликса и трахает его сжатый кулак, пока они оба стонут, глядя друг другу в глаза. Когда Сынмин ускоряется, Феликс направляет другую руку к его заднице. Он ощупывает упругие ягодицы Сынмина, двигаясь пальцами к месту соприкосновения их тел. Громко всхлипнув, Сынмин заставляет своё тело расслабиться, пока Феликс трёт его ободок, натянутый вокруг члена Феликса. Он надавливает сильнее, и Сынмин замирает, позволяя Феликсу ввести один палец внутрь. — О боже, — стонет Сынмин. Феликс не останавливается на одном пальце и вводит второй. Сынмин так сильно растянут, его задница заполнена членом и пальцами Феликса, пронзительная боль так восхитительна. — Давай, детка, — подбадривает Феликс. — Помоги мне. Задыхаясь от напряжения, чувствуя, что он на пределе, Сынмин заставляет себя покачивать бёдрами, прижимаясь к Феликсу. Постепенно он начинает набирать темп. Его охватывает жгучее, острое, всепоглощающее наслаждение. Рука Феликса крепко обхватывает его член, а дырочка туго натянута, и оно растёт и растёт, распространяясь по всему тазу с той силой, к которой он так стремился. И тут он взрывается. Сынмин дрожит сквозь сдавленные рыдания и громкие стоны, его зрение темнеет, когда густой поток спермы вырывается из его члена, проливаясь на ловкие маленькие пальчики Феликса. Кажется, это длится вечно, волна за волной содрогающегося удовольствия сотрясает его тело. Это прямо как бой, только лучше. Интенсивно, неожиданно и мучительно для тела. Наконец волны стихают, и он ошеломлённо моргает, тяжело дыша, сидя на Феликсе. Его тело против его собственной воли обмякает, становится бескостным, и Феликс быстро садится и опрокидывает его на матрас. Его пальцы вытащены из маленькой дырочки Сынмина, но член всё ещё там, твёрдый и пульсирующий. Сынмин хнычет из-за этого движения. Он чувствует боль и сверхчувствительность, но ему нравится то, что происходит дальше. Поэтому он позволяет Феликсу забраться на него сверху и поддаётся, когда Феликс закидывает его покрасневшие колени ему же на плечи, складывая его пополам. Он по-прежнему дрожит, и периодические спазмы, возникающие из-за оргазма, заставляют его тело содрогаться. — Вот так, детка, — воркует Феликс. — Такой послушный для меня. Когда Феликс начинает двигаться, Сынмин улыбается и шепчет "Я люблю тебя", пока Феликс вбивает его в матрас. Это происходит жёстко, быстро, безжалостно и идеально. Глаза Сынмина закатываются, и он чувствует, как по щекам текут слёзы. Когда Феликс замечает это, он стонет, его ритм сбивается. Он опускает голову и слизывает слёзы Сынмина, стонет от блаженства и кончает с протяжным, громким криком. Он падает на Сынмина, который крепко обнимает его, целует его волосы и тихонько напевает какую-то похвалу, в то время как Феликс тяжело дышит и дрожит в его объятиях. Сынмин накрывает их простыней, а Феликс прижимается к его груди, издавая тихие милые звуки, заставляющие сердце Сынмина таять. — Я так сильно тебя люблю, — шепчет Феликс. — Ты сегодня был великолепен. Ты проломил тому парню на ринге череп. Сынмин улыбается. — Я тоже тебя люблю, детка. И ты тоже был великолепен сегодня вечером. Ты сломал спину тому парню. Они хихикают, потираясь лицами друг о друга. Укутавшись под одеяло, в тёплых и мягких объятиях Феликса, Сынмин наслаждается тем, как его одолевает усталость, и как поцелуи Феликса убаюкивают его.