Чан оставляет Феликса одного на целых полчаса, а Феликс вычисляет, что фотоаппарат издаёт щёлкающий звук. Чан c Минхо наслаждаются фотографиями, которые следуют из этого.

Феликс любим Чаном — своим альфой. И теперь, когда они внезапно становятся частью королевской стаи и восходят на трон их королевства, эта любовь подвергается испытанию.

Феликса воспитывали в убеждении, что его единственная ценность — как омеги гибрида — прислуживать. Убираться, повиноваться и покоряться. Таково было его положение. Это было всё, чем ему позволялось быть. Но, вырвавшись из крепкой хватки своей жестокой стаи, сломленный и неуверенный в себе, Феликс попадает в объятия более спокойной и доброй стаи. Здесь подчинение не требуется, а доброта ощущается как безопасность. И всё же, может ли человек, воспитанный страхом, научиться доверять по-настоящему?

Все были на грани своего собственного лимита спокойствия. И Феликс клялся, что ни в чём не виноват. Ну, он был виноват, но он не был единственным виноватым. К тому же, попасть под горячую руку своих парней было ужасно страшно, так что немножечко невинной лжи не повредит... ведь так? [или]: Феликс нарушает (ломает) несколько правил, а затем устраивает представление в надежде на то, что они забудут о наказании.

— Ты в порядке? — спрашивает Сынмин. Очевидно, что да. Он выглядит свежим и сияющим, словно только что провёл день в спа, а не убил двух человек. Но он знает своего мужа. Знает, что творится в его извращённом сердце. Поэтому всё равно спрашивает. Феликс кивает, затем дует губки, хлопая ресницами, и поднимает взгляд на Сынмина. — Я порвал свой чулок. — О нет, детка, — воркует Сынмин. — Какая жалость. Дай мне взглянуть.