И взмывает небо

«Как бы сказать отцу о Тотошке?» — всё раздумывал об этом мучившем уже четвёртые сутки вопросе Рома, покуда расставлял тарелки к завтраку. Быть может, и умолчать вовсе? Его пёс умный и тихий, а в погреб за овощами и закрутками посылают всегда только его самого, так что щенка там обнаружить уж точно не смогут… На стол посередине поставив старый подсвечник и поправив вилку неподалёку, зелёные глаза мальчика проследили за тем, как мама ловко переворачивала аппетитно пахнувшие блинчики на сковороде, вслушиваясь в слова ведущего по радиопередаче. В животе глухо уркнуло, и чтобы отвлечься от неприятно сосущего ощущения, Громов, пока за ним не глядят, потянулся к свежей газете, что была оставлена без присмотра с краю стола. Стянул, отошёл на несколько шагов, неосознанно, чтобы не видели его лица, когда будет читать. Заголовок тут же ударил по глазам. Кровавый террор продолжается: тело мужчины найдено в подвале собственного бара. Не давая себе осмыслить прочитанное, Рома сразу же скользнул взглядом ниже, впитывая настолько быстро, насколько умел в свои годы, строчку за строчкой:       Посёлок Себеж снова потрясен жестоким убийством. На северо-западе работниками заведения были обнаружено изуродованное тело владельца паба, Евгения Новикова, известного в узких кругах частного предпринимателя. Судмедэкспертом зафиксированы несовместимые с жизнью повреждения, в числе которых множественные переломы, резаные раны, черепно-мозговая травма и отсеченные кисти рук, найденные порознь в том же помещении. На момент убийства заведение было закрыто, однако никаких следов взлома не… — И вот нужно оно тебе было? — выдернула матушка газету из его рук. — Гляди, как побледнел весь. Рома коснулся кончиками пальцев щеки, как будто проверяя, взаправду ли отлила от лица кровь. А глаза — неподвижные всё ещё, смотрящие не на мать, в пустоту, где была только что газета. Ужас. Точно он. И это не только чувство, которое он испытывал всякий раз, когда новости и слухи об убийствах долетали до его ушей, вовсе нет. Просто «Ужас» являлось одним из множества прозвищ, которым местные наградили маньяка, что орудовал в Псковской области уж как полгода. В мирных жителей страх вселял, а в правительственные органы — бессильное раздражение. Много чего знавал про него Громов-младший — отцовские друзья меж собой на сплетни и обсуждения не скупились и ой как часто засиживались на их кухне за спиртным. До самого утра могли темы поднимать вовсе не для детских ушей, вот только за стенкой Рому никто заметить или услышать не мог, а вот он сам разобрать их слова — превосходно. Поговаривали, что прошёл этот маньяк войну в Афгане, а после конца и развала крышей поехал. Вот и пришлось позже вышестоящим столкнуться с осознанием, насколько опасен человек, имеющий не только безумство, но и стратегическое мышление с огромным опытом в придачу. Ни выследить, ни поймать никто пока не мог. Будто неуловим был вовсе. Ожидаемо, что и близ их посёлка добрался — второе убийство за месяц. А ведь всего уже успел целых двенадцать… Громов-младший мелко вздрогнул, когда на плечо легла ладонь. — Ты в порядке, Ромочка? — Анна, уже подошедшая ближе, заранее потушившая огонь на плите. Его хватило только на короткий рассеянный кивок. Выбитый из-под ног пол пока не вернулся, чтобы твёрдо закрепиться в реальности. Плавал он на границе между явью и детским страхом. И где-то в этом тумане прозвучал его собственный вопрос: — Мам, а он до нас не доберётся? И будто бы зная наперёд намерения виновника кровавой расправы, словно будучи всемогущей, мама Анна — вечная лгунья, как и всегда, нежно и солнечно улыбнулась, заискрив глазами. — Ну ты чего, солнышко?! Нет, конечно! Хлопнула вдруг в ладоши резко, разряжая атмосферу, и скомандовала садиться за стол и больше не читать газеты для взрослых. Этим же вечером с командировки вернулся отец. Тени от свечей и ламп плясали по шкурам неравномерно, искажая, сминая звериные морды в ещё более кривые чучела. Из полутьмы выныривали части то пастей, то сплющенных носов, то ушей или рогов, но преимущественно именно грубой, клочковатой шерсти разных оттенков. Волчья, медвежья, лисья — на любой вкус. При таком освещении выглядели как настоящее, живое зверьё, собравшееся вокруг добычи. А в прорезях для глаз проклёвывалось будто бы человеческое. Белки и зрачки, и в этих зрачках мерцал блеск от языков пламени свечей и керосиновых ламп, делая их глянцевыми, ещё более дикими. Ненормальными. Ненормальным было и то, что отец развесил эти свои чёртовы трофеи с охоты по всему дому, а мама даже и не заикнулась. Её будто бы всё устраивало. Она сегодня вообще от макушки до пят светилась от счастья по случаю редкостно благого настроения своего мужа. Сидела сейчас за столом прямо, но скромно потупив взгляд, покуда в положении её рук, жестах и коротких взглядах проглядывалось приятное волнение. Посмотришь, и решить можно, что вот она — счастливая жена, у которой всё прекрасно и в семье, и в быту. И будто не саднят до сих пор синяки от былых побоев под ворохом одежд. И будто бы и впрямь у них всё хорошо. Воздух полнился ароматами свежеприготовленного ужина: горячая, дымящаяся, запечённая курица, пахнущая приправами, нарезанный хлеб, томатный сок в стаканах... Настоящий пир, который у них в доме бывает отнюдь не часто. Видать, отлучка Громова старшего из дома удалась на славу. От наполняющего кухню запаха мяса и неприятного, внутри сворачивающегося чувства Рому тошнило. Нет, не так. Его просто напросто выворачивало от отвращения, от удушливой атмосферы, наполняющей кухню. От всего этого лицемерия и иллюзии нормальности, однако от любого неосторожного движения или слова удерживало присутствие отца. — Благослови нас, Господи, и эти дары, что мы принимаем от Твоей щедрости. Через Иисуса Христа, Господа нашего. Аминь. — Аминь, — отозвались матушка и сам Громов младший на традиционную молитву перед едой. Перекрестившись, взялись за столовые приборы. В тот вечер маленькому Роме кусок в горло не лез.

***

«Добрый день, в эфире новости. Аномальная жара продолжает усиливаться, а нашествие Гостей не прекращается. Для решения возникшей ситуации правительство организовало специальную службу… Комитет по Чрезвычайным ситуациям, сокращённо — КЧС! Её сотрудников можно узнать по жёлтым костюмам химической защиты и противогазам. Несмотря на недавнее начало работы, комитет уже выявил новый признак Гостей…» Проверив Гадалку и мужика, что пытался ему втюхать про какую-то там «темку», Громов задерживаться в общих комнатах не собирался. С кассиршей Мариной он так ничего и не придумал, говорить с кем-либо желания как такового не было совершенно, так что он, ляпнув в тарелку овсяной каши из большой кастрюли, удалился к себе практически сразу. С пару часов щёлкал каналы, убивая время идиотской рекламой и передачами, и только когда ощутил, как голова пухнет от ненужной информации, а тело ноет от бездействия, скривил губы, сетуя мысленно на тот факт, что изоляцией всё же придётся поступиться. Осушил стакан воды, прихватив тот с тумбы, и вышел в коридор. Когда грохнула дверь кладовки, настежь распахнувшись от грубого толчка, Роман наткнулся на всполошившийся, перепуганный взгляд раскосых глаз и от открывшейся его взору картины сам внутри чутка растерялся. Настолько в мысли ушёл, что и позабыл на миг, что тут теперь как бы занято. До сих пор не удавалось свыкнуться с тем, что его дом превратится в пристанище для нуждающихся в крыше над головой незнакомцев. Марина сидела в странной, скрюченной позе и, казалось, что ещё немного, и сейчас её перекошенное тело сольётся с этими старыми стенами. Видно, женщина дремала, вовсе не ожидая, что сюда вот так ворвутся, практически с ноги распахнув дверь. Глаза её на миг метнулись к ружью за спиной Романа, и почти вся краска сошла с её лица, сделав похожей на неупокоенную душу. Громов, будем честны, и не хотел никого пугать, вот только получилось как получилось, ничего не попишешь. Хоть и с небольшой заминкой, но он всё же сделал пару шагов, войдя в небольшое помещение и, прикрыв дверь, прошёл к стеллажу по левую руку. Вообще, ноги привели его сюда за инструментами — чем думать о всяком, лучше уж руки занять. Так что, сразу подметив знакомый чемодан, подтянул его к себе, поставил на пол и, присев на корточки, по привычке отстегнул крепления, откинув крышку, чтобы проверить, всё ли на месте. Ну, иначе и быть не могло. Пила, гвозди, отвёртка, плоскогубцы, пассатижи, молоток, рулетка, набор торцевых головок с трещотками и прочая всячина — всё было надёжно утрамбовано и лежало на своих местах. Уловив периферийным зрением движение, Роман повернул голову. — В-вы чего, меня пытать собираетесь? Марина выглядела перепуганной до смерти, хотя куда уж больше? Громов и сам невольно на миг забеспокоился — не дай боже, прямо тут, в его чёртовой кладовке, эта суматошная дух и испустит. Бывшая кассирша ещё больше теперь в угол свой вжималась и глядела на него из-под косой выкрашенной чёлки огромными глазами по пять копеек. А вот Роман от иронии вопроса вдруг повеселел, ощущая, что вот-вот и фыркнет. Дабы сдержаться — губы посильней на миг сомкнул, прищурился, а затем с постным, нечитаемым выражением лица выдал: — Вы верно поняли. Что предпочтёте: молоток или плоскогубцы? — затем добавил, веселея, — Пила, к сожалению, затупилась. Губы её в ответ задрожали, свидетельствуя в очередной раз о том, что юмор у Громова — дерьмо собачье. Женщина выглядела так, словно он и впрямь маньяк какой — как пить дать — ещё миг, и завизжит как в прошлый раз, дом на уши поставит. Донёсся задушенный сухой не то всхлип, не то вздох дрожащий, и Громов уже сам вздохнул и нахмурился. Закрыл чемоданчик, отпихнул от себя подальше подобру-поздорову и, с корточек встав, шею ладонью мозолистой потёр. Выдавил из себя, внимание привлекая, со вздохом руки подняв, в жесте «я сдаюсь-сдаюсь, только успокойтесь уже». — Марина. На звук своего имени бывшая кассирша чутка дрогнула, но глаза подняла. — Ну право слово, я что, похож на того, кто будет пытать женщину в кладовке? Бровь выгнул, чуть хмыкнув, как бы показывая, насколько бредово сие предположение, вот только собеседницу слова не успокоили от слова совсем, хоть та и мотнула головой в отрицании. Сразу видно — для приличия, из-за затянувшейся паузы. Было бы смешно, если бы не было так грустно. — Марина, успокойтесь, я не собираюсь вам вредить, — начал разжёвывать ей Громов, словно маленькому ребёнку. Голос постарался смягчить настолько, насколько мог — так обычно разговаривают с психически нездоровыми, — Я правда зашёл сюда только взять свои инструменты. Эта бедовая кисти рук в замочек скрепила, чуть завозилась на месте, уже выйдя из этой неестественной позы и носом шмыгнув, поинтересовалась: — Будете пытать кого-то другого? Роман уже был готов воздать мысленно маты вселенной, как вдруг с удивлением осознал, что женщина, кажется, шутит. Видно, и впрямь успокоилась. Он, не сдержавшись в этот раз, всё же фыркнул, руку от шеи отнял и выразительно закатил глаза. — О, да. Большие планы на парочку окон, — поймав недоумённый взгляд, пояснил, — Заколотить ненужные хочу. Жара стоит, сами ведь чувствуете. «Ну или не чувствует, — явился, пропел гаденький внутренний голос-вечный параноик, — Пока что мы имеем лишь нескладную по фактам историю и все признаки Гостя у неё как налицо… Может, лучше сейчас? Сразу всё решить… По-быстрому, во избежание…» Кашлянув, Громов взгляд к стеллажу по соседству на миг отвёл. — Вы ели? Там на плите есть еда, так что можете выйти к столу. — Я… да, с-спасибо вам… Ему улыбнулись дёргано, благодарно, поглядели уже без отпечатков страха на сетчатке глаз, пускай и оставалась там настороженность. А ещё выглядела эта женщина в этот миг так облегчённо и в то же время до того потерянно, что Громов ощутил себя так, будто его за шкирку вздёрнули и окунули в чан, полный дёгтя. Видит Бог, не отмыться ему от своих чёрных мыслей, порождаемых страхом за собственную шкуру. Ещё более паршивое чувство накатило волной, когда он наконец поднялся по скрипучим ступеням и встал, сжимая чемодан в руке, напротив наглухо заколоченной двери второго этажа. Клялся и божился ведь самому себе, что хрен он в свою прошлую комнатушку сунется, ан нет, судьба та ещё шутница. Одно из трёх окон в длинном коридоре он уже заколотил, лишая себя впредь видов на обширные поля и ту самую лавочку (на которой, как и в округе, уже наверняка ошмётки человеческого мяса сжигало солнце, но думать об этом, как и о причине в виде сумасшедшего ублюдка-чудовища, не хотелось), так что пришёл черёд лишить себя ещё одного места для обзора. Ему потребовалось провозиться добрых полчаса, поддевая, вытаскивая гвозди из досок и складывая те у стены. И вот наконец рука потянулась к старенькой ручке, сжала и чуть прокрутила вбок. Дверь поддалась легко и с мерзким скрипом, впустила в чердачное запылённое помещение, что от и до было пропитано былым. В каждой вещи, в каждом предмете мебели содержалось то, от чего Громов сейчас убегал как от огня, так что задерживаться и уж тем более, господи прости, предаваться извращённой ностальгии он не собирался. В нос ударил затхлый пыльный воздух, тело раздражилось от жары. На окнах никаких штор не было, так что на мгновение пришлось прикрыть глаза ладонью, поморщившись и в руках перехватив поудобнее инструменты, — шагнуть чуть вбок, ближе к тени. Пот лился, стекал, оставляя неприятный липкий след и отнюдь несвежий запах после того, как Роман наконец закончил. Жар постепенно спадал, но лучше от того отнюдь не становилось — второй этаж как-никак. Упахавшись на славу, заколотив всё так, что не проломишь, Громов не потрудился сразу сложить инструменты на место, ведомый мыслью сделать это несколькими минутами позже, и сел на край небольшой кровати, тут же опробовав удовольствие вдохнуть облако пыли. — Тьфу ты… бля… — закашлялся Громов, махнув перед собой ладонью. Оттянул низ лёгкого свитера, дабы обмахнуть себя, а затем и вовсе стянул ткань с себя, оголяя крепкое тело. Обтирая грудь и шею с лицом. Стало полегче, однако Роман ощущал, как его разморило, так что хоть и следовало бы дотащить свою тушу до душевой — вставать сейчас не хотелось. Он развалился безвольным пластом на кровати, откинулся назад, уперевшись в стенку затылком, смотря в никуда. Чуть развёл руки, лежавшие по обе стороны. Глядел куда-то сквозь мебель, словно не замечал ничего вокруг, и вдруг коротко, рассеянно двинув ладонью, наткнулся на что-то прохладное и круглое наощупь аккурат в районе подушки. Нахмурился, обхватив пока неопознанный предмет, и притянул к себе, подняв перед лицом. Благодаря его стараниям ранее, отныне на чердаке царил полумрак, и потребовалось небольшое усилие, дабы осознать, что то, что он сейчас держит в руке, было ошейником. Или его подобием. Неровно сшитый лоскуток ткани, соединяющийся на закреплённой круглой бляшке. И даже вчитываться не нужно было в то, что на ней выведено корявым детским почерком, ведь Громов всё прекрасно знал, а сейчас, когда ещё и вспомнил, — по телу прошлась, почти одурманив всё естество, волна сожаления. Уколола иголкой и застарелая боль. Он стиснул в руке ошейник лишь на миг, а после сжав зубы швырнул его куда-то в угол комнаты. Кажется вещица закатилась, затерялась под шкафом.  Да чтоб ты трижды в гробу перевернулся ублюдок, - прошипел Роман схватив в охапку инструменты  и широкой поступью вышел вон.

***

— Ай, блин! Дурацкая иголка! — возмутился Рома, уже десятый раз суя слегка проколотый палец в рот и чуть хмурясь. Шить он не умел, но ради друга учился прямо сейчас. Его псу нужен был ошейник. Осталось только лишь скрепить ткань, а потом уже можно было украдкой навестить Тотошку и надеть. Проведя ещё несколько минут, копошась и пару раз про себя чертыхнувшись, в конце концов по мальчишеским губам расплылась довольная горделивая улыбка, когда зелёные глаза глядели на проделанную работу. Повертев в руках ошейник, Громов-младший всё же, чутка подумав, повернул бляшку с надписью «Тотошка» другой стороной и шилом нацарапал ещё и «Рома». Буква «м» вышла совсем уж нескладно, но сокрушаться по этому поводу мальчик не собирался. Зевнув и потянувшись, ощутив, как хрустнули позвонки от долгого нахождения в скрюченной позе, он спрятал плод своих трудов под подушку и, поскорее юркнув босыми ногами в тёплые тапки, засеменил по полу к двери, а после сбежал поскорее по лестнице вниз. Возле отцовского кабинета прошмыгнул тихой мышью и юркнул на кухню. — Мам? Тебе помочь? Сегодня в их доме был один из редких мирных и тихих дней. Громов-старший засиживался у себя, жена его была занята хозяйством, буйные снежные ветра улеглись, а это значило, что Рому могли отправить к соседям за… — Ох, родной, напугал! — звонко хихикнула Анна, всплеснув мыльными руками и тут же взяла тряпку, чтобы смахнуть пену со столешницы у раковины. Обернувшись, она знающе улыбнулась и заговорщицки изрекла: — Помочь! Сбегай к бабушке Але за ягодами. Деньги ты знаешь где. И на сладкое там не налегай! — погрозила она пальцем, будто бы сурово, на что Рома закивал поспешно, шмыгнув в коридор, тут же принимаясь натягивать куртку с сапожками. Мама всё же вышла в коридор вслед за сыном, застав его уже одетым и сующим деньги в карман. Умилилась насупленному и серьёзному виду. — Если будет вишнёвое варенье, то возьми пару баночек. Если нет, то сдачу оставь себе. Пока его, отбрыкивающегося и бурчащего «ну ма-а-ам, перестань», трепали по макушке, Громов в душе надеялся, что никакого варенья у бабушки Али не окажется. Как выяснилось позже — было. И вишнёвое, и клубничное, и даже айвовое! Рому усадили за стол, окружили теплом, заботой, да ещё стольким количеством еды и историй, что, казалось, обратно домой он будет не идти, а катиться как шарик. Сытый и довольный. Бабушка Аля была очень хорошей, щедрой и, казалось, знала всё и обо всех. А ещё относилась к Роме как к своему внуку. Мальчик, будучи неискушённым в подобных вопросах (бабушка была, но её он видел от силы пару раз и успел почти забыть, как выглядит), тянулся к старушке, ластился, будто щенок к тёплой ладони и всецело доверял. О ситуации в его семье она знала тоже, так что случались дни и ночи, в которые Рома гостил у неё в скромном и уютном доме. Вот только когда сие случалось вынужденно, было ему настолько плохо, что ни фирменные, самые вкусные на свете творожные пирожки, ни интересные сказки на ночь не могли его отвлечь от мысли, что он плохой, если бросает маму совсем одну, оставляет наедине с отцом. Сейчас, дав себе волю слегка болтать ногой под столом, запивая уже пятый по счёту блинчик со сметаной, Рома вдруг опомнился и, сделав круглые глаза, привлекая внимание старушки, спросил: — Бабушка Аля, а вы читали газеты? Она тем временем, не отвлекаясь от своего занятия, черпая ложкой варенье из банки, перекладывая в красивую пиалу, удивлённо воззрилась на мальчика: — Читала, конечно. — А… — замялся Громов-младший, но затем, собрав волю в кулак, чуть подался вперёд, отставив чашку, и почти шёпотом спросил: — Ну тогда вы читали про то… Про то, что произошло в пабе? Что ещё нравилось мальчику в этой старушке, так это то, что она не относилась к нему как к ничего не смыслящему ребёнку, а говорила всегда прямо, без утаек. Вот и сейчас, чутка брякнув ложкой, отложив ту обратно в банку, Алевтина Львовна чутка нахмурилась, вмиг посерьёзнев. Лучики в уголках её глаз стали менее выразительны, когда она изрекла: — Слыхала, конечно, внучек, слыхала. Новиков этот…Тот ещё змей, но никто такой смерти не заслужил, — она вздохнула, покачав головой. — А ты по что спрашиваешь? Рома лишь плечами пожал. Про страх говорить не хотелось вовсе, как и про вечное своё любопытство к историям. Он-то надеялся, что узнает побольше, вот только, кажется, бабушка Аля вести долгие рассказы на подобную тему сейчас не желала. — Ты вот что… Гулять далеко не ходи, сам знаешь, не маленький. Этот убийца — дело не шутошное. Уж не первый год шуму наводит, — серьёзно вгляделись в него серо-голубые беспокойные глаза, и Рома закивал болванчиком, затем помотав головой в отрицании. — Хорошо, бабушка Аля! Я понял, не буду. Лучики вокруг её глаз проявились вновь, стали резче с улыбкой. — Ну вот и славненько… Ты кушай, кушай. А то вон, тощий как жердь! — Я не жердь! — насупился мальчик. — Давай-давай, жуй, — рассмеялась старушка. — Я тебе ещё с собой заверну… Денег, как и всегда, бабушка Аля не взяла. Поругалась даже немного, когда он попытался неловко всучить ей выданную мамой сумму. Ноги практически до колен вязли в снегу, однако Рома с достоинством преодолевал сие препятствие на пути к дому, таща в руках тяжёлый, доверху набитый продовольствием пакет. Пару пирожков с мясом он припас отдельно, аккуратно завернув в салфетку и сунув в карман куртки. Ветер был тих, спокоен, не заставлял макушки деревьев вдалеке гнуться и не жалил щёки. Согревал изнутри Громова-младшего приятный осадок вечера. Смеркалось. Дойдя до забора их дома, мальчик на миг заколебался: занести продукты в дом сразу значило, что придётся рискнуть и позже выжидать момента, когда удастся улизнуть из дома, так что было решено быстро проведать Тотошку прямо сейчас. Всё же после приезда отца Рома не мог выгулять его целых два дня и приходил лишь кормить… Аккуратно умостив пакет у крыльца, он обогнул дом, слегка пригнувшись, когда миновал пару окон, и наконец свернул за угол в последний раз. И замер. Ранее стихший ветер сейчас вдруг будто ото сна пробудился. Поднял, взвил, закружил в маленьком вихре снежинки. Разнёс морозный запах по округе, и был бы этот аромат приятен и свеж, если бы в мгновение ока не смешался со смрадом крови. Глаза мальчика картинку выхватили разом и целиком. Ранее движимый одним лишь импульсом скорейшей встречи со своим щенком, покуда на данный момент цели достиг, — затормозил на месте, уперевшись взглядом в алую точку. Чувствуя, как немеет тело, будто бы и не на своих ногах вовсе, сделал пару шагов вперёд… И, казалось, на самом дне его расширившихся зрачков, на сетчатке глаза, на подкорке сознания отпечаталась навеки эта картинка. «Тотошка» — Тото… — выдохнул Рома, захлебнувшись воздухом и пробежав метр, — упал на четвереньки, по локоть погрузившись в снег, — Как же так… Как же это… — шептал он, не замечая, как кровавый снег пачкает руки и рукава синей куртки. Он не чувствовал, когда начал мелко дрожать, как сбилось вконец дыхание. Он мог лишь видеть бездыханно лежавшее тельце своего друга в снегу и то, как окружало его пятно растёкшейся крови, что казалась неестественно яркой при свете уличного фонаря. Ощущая, как задыхается, мальчик настолько бережно, насколько мог, — поднял щенка и, прижав к груди, поднялся, обернувшись, ринулся было к дому, да только и трёх шагов не сделал, как впечатался в крепкое, пахнущее алкоголем и чем-то резким нечто. Отшатнулся и, узнав отца, поддался первому же импульсу, что бился в его сознании последние секунды. Тому, что перебивал всякий страх перед этим человеком. — Папа! — сорвалось с его губ в истерике. Впервые не «отец», — Пожалуйста, помоги! Тотошка! Он ранен, и ему нужно… — Так значит это ты притащил эту дрянь в мой дом? Голосом этим можно было заморозить. Вот и Громов-младший замер на миг, глаза расширив, и проморгался, пытаясь заглянуть в лицо родителя, однако то было сокрыто в тени. Истерику вмиг сменила внезапно накатившая бессильная злоба. Да разве это сейчас важно?! Его пёс ранен, а ему сейчас собираются читать нотации?! — Папа, пожалуйста, послушай! Я тебе объясню сразу после того, как… Его перебил недовольно цокнувший язык. Громов-старший поднёс горлышко бутылки ко рту. — И откуда только в тебе вся эта бабская херня взялась… Поменьше тебя с мамкой оставлять надо, — он сделал глоток и причмокнул своим мыслям. — Отец! — уже чуть ли не крича от переполняющих эмоций, воскликнул мальчик, однако его перебили в третий раз. — Это я его пристрелил. И будто замахнувшись, нож всадили в грудь. Рома обмер весь и глухо, не веря своим ушам, спросил: — Что? — Что? — издевательски хмыкнул Громов-старший, а затем зло рыкнул: — Нечего всякой швали у меня на участке бродить! Ты хоть башкой своей думаешь иногда, а? Я же тебе говорил? Говорил? Ну вот, пожалуйста, — он махнул рукой с бутылкой, указав на маленькую тушку, — Вот что бывает, когда отцу перечишь. Урок тебе. На будущее. Рома стоял ни жив ни мёртв. Мысли, чувства, слова отца — всё смешивалось в огромный чёрный ком в груди, и казалось, совсем немного, и он сам весь рассыплется на мелкие кусочки. И умрёт. — Закопай его за участком. Не хватало ещё, чтоб смердело тут. Лопата сам знаешь где.

***

Анна Громова, в девичестве Самойлова, обеспокоенными взглядами то и дело стреляла из-под опущенных ресниц, наблюдая за тем, как её собственный сын был сам не свой. Будто лишь тенью в их доме уж шестой день как бродит. Словно эмоции, льющиеся рекой, для неё ранее все как на ладони бывшие, бурлящие живостью в жестах и зелени глаз, вдруг были изъяты и выжжены все до единой. Взяли и вытянули откуда-то из самых глубин души ниточку. Искромсали в лоскуты острыми ножницами. Её Ромочка сидел напротив неё за столом и возил вилкой по тарелке, размазывая картофельное пюре в отстранении. Анна тем временем, как и полагается, молилась с мужем. — Отче наш, Иже еси на небесех! Да святится имя Твое, да приидет Царствие Твое, да будет воля Твоя, яко на небеси и на земли. Хлеб наш насущный дажь нам днесь; и остави нам долги наши, якоже и мы оставляем должником нашим; и не введи нас во искушение, но избави нас от лукаваго, не допусти до греха… Она уловила, как на последней фразе её сына будто дёрнуло, и ощутила, как в такт дёрнулось и её сердце. — Яко Твое есть Царство, и Сила, и Слава Отца и Сына и Святаго Духа, ныне и присно и во веки веков…  Накатило внезапно острое желание воззлиться, зашипеть дикой кошкой, оградить родное дитя от невзгод и вернуть ему прежний вид, подарив любовь и защиту. — Аминь. Всё её естество, как и внимание, метнулось к мужу, сидевшему на своём месте во главе стола. Наткнулась она на ответный взгляд синих глаз, в которых некогда души не чаяла, а сейчас же застывала всякий раз, будто бы зверёк перед плотоядным, заворожённая хищником, коему всецело отдала себя когда-то, не зная, к чему всё приведёт. Извечно теперь её проклятие — чувствовать, как сладкий ужас путами сковывает и душит. И не жить без него, и не дышать в его присутствии. И в горе, и радости. В болезни и здравии. Пока смерть не разлучит нас… Она вобрала в лёгкие воздух, разомкнула губы, собралась с мыслями, готовясь, и… Улыбнулась. Сказала совсем иное. — Ещё салата, дорогой? — Нет. От неё отвернулись, и она поспешила обратиться к сыну, теперь уже и впрямь искренне спросив: — А тебе, Ромочка? Посмотри, ты же не ешь ничего совсем… Сын её глаз даже не поднял. Раздался тихий, короткий скрип, покуда вилка по керамике прошлась, зацепившись. — Не хочу. И голос будто бы и не Ромин вовсе. — Но сынок, тебе, тебе нужно… — Я не буду, сказал же! Не хочу я твой салат! Вилка сжалась крепко-накрепко, впилась гранями в кожу маленькой руки, и Анна вдруг заметила, что ногти на них были сгрызены чуть ли не до крови. — Сынок, ну чего ты? Тише, я просто предложила. Если не хочешь — не надо. Всё хоро… — сведя брови с чистыми глазами, руку протянула через стол, надеясь утешить, но… — Не трогай! — отшатнулся Рома, вскочив с места и поглядел так, что у его матери внутри всё перевернулось и упало. — Ты лгунья! Лгунья! Ты ужасная! Отвратительная! — слова отскакивали от зубов, одно за другим. — Он убил Тотошку, а ты ничего не делаешь! Не говоришь! Ничего! Взгляд отца же сделался удивлённым.  Так можно глядеть на муравья, которому отделили половину, уже считай, вынеся приговор, а тот вдруг вздумал двумя лапами шевелить и барахтаться. Надо отдать должное, голос главы семьи сквозил леденящим спокойствием, вполне схожим с находящимся в отстранённом состоянии учёным, чему не соответствовали вымораживающие глаза… — А теперь ты сейчас же извинишься и возьмёшь слова обратно. …но даже они сейчас были бессильны перед бурным всплеском горячих юных эмоций. Не были в силах остудить или задушить, а лишь распалили. — Нет! Всё произошло так быстро: резкий скрип стула, шаг, отведённая рука, в зеркале души родителя одна бездонная чёрная мгла отразилась. Миг. И щёку обожгло. Рому резко повело в бок, ещё немного, и если бы не удалось пальцами зацепиться за стол, то и вовсе повстречался бы с полом лицом. Удержавшись, он тяжело дыша, ощутил, как нечто тёплое и неприятно режущее вкусовые рецепторы скопилось у него во рту после вспышки боли, и даже не взглянув на родителей, будто бы с заткнутыми ватой ушами, оттолкнулся руками от единственной опоры и ринулся в коридор, на бегу толкнув входную дверь.  Он выкатился кубарем в мороз, упал с крыльца в сугроб и, не ощущая холода, хоть и был лишь в домашних штанах и свитере с тапочками, — ринулся вдаль к лесу. Пробиваясь сквозь снежные преграды, он и сам не помнил, как добрался до нужного места. Будто пальцем в небо ткнул, однако попал точно в цель, оказавшись в глубине чащи. У нужной ели остановившись, под лунным светом на стволе различив свою выцарапанную метку, Рома наконец на колени бухнулся и воюще, прерывисто зарыдал. Под слоем снега, под мёрзлой землёй, спал теперь вечным сном его друг. Ровно через четыре года, в конце января, на местном кладбище появится табличка с фамилией, именем и отчеством «Громов Вячеслав Олегович». Умрёт он от цирроза печени в свои сорок три, скончавшись прямо на рабочем месте. В следующем месяце его сыну исполнится тринадцать, и он переедет вместе с мамой к бабушке в Идрицу. Ни на похоронах, ни на поминках своего отца Рома плакать не будет.

***

— Подозрительно это всё. Артём подпирал плечом косяк, стоя в проёме меж кухней и общим коридором. Руки на его тощей груди были скрещены, а взгляд прикипел к бумажке «Явка в КСЧ» в руках Громова. Сотрудник в жёлтом защитном костюме ушёл пару минут назад, и стоило Роману дверь закрыть на замок и обернуться, как он тут же встретился со своим сожителем лицом к лицу. Тот в тех же шортах был, босой, но зато в чистой рубашке, выданной хозяином дома ещё с утра. — Раз уж завёл шарманку — поясни, будь добр. Артём цыкнул. — Да ты сам посуди! Думаешь, возможно сколотить организацию за столько времени? А? Сколько дней прошло? Пять? А у них тут, со слов того чмошника, и база своя, и оружие, и лаборатория какая-то, и права на личный осмотр частной собственности, — загнул пальцы мужчина, после чего с прищуром пробежался вниманием по замку на двери, будто бы их кто мог подслушать. — Ебать, как быстро они, конечно, ориентируются! Признаки эти выявляют, будто им уже давно известно… Да как пить дать, сами там невесть что намутили. Какая-то хрень заразная из их лаборатории сбежала, а нам теперь в этом дерьме вариться. Артём выглядел сегодня, на удивление, в разы эмоциональней, нежели обычно. Сна ни в одном глазу. Нет, гнев, конечно, явился главным пороком в этом человеке практически при первой встрече, однако до сего момента не сквозил в его жестах с таким бурным проявлением. Громов лоб потёр, вздохнув, позу собеседника отзеркалил неосознанно и кивнул, тревожимый раздором в мыслях, всё же потакая обсуждению. Сны его сегодня жрали такие, что свихнуться можно. Общая ситуация в мире становилась лишь хуже, и поскольку напиться в зюзю было не по его части, он надеялся проветриться и отвлечься хотя бы беседой.  Уж после того как скурил две пачки за три часа, стоило опробовать хотя бы это. Всё равно его единение с собой и со своими демонами в этом доме кануло в лету уж как несколько дней, и он постепенно адаптировался. Тем более, что Артём тут из всех был самым нормальным, да и суждения его не были бестолковы.  Громов и сам, очевидно, что странную закономерность по новостным каналам отличал. Каждый день новый признак, и ведь даже без пропусков, слишком стремительно оглашался, точно по команде. Будто и впрямь есть у верхушек общая тайна, бесконтрольный теперь уже её источник, а простых людей теперь либо за нос водят, либо им тут всем пора ласты намыливать аккурат на верную смерть. Информацию, надо отдать должное, им выдают расчётливо, дозированно. Подкармливают умы разного характера шелухой, и ведь не поймёшь, чему верить, чему нет…  Одно ясно — хренотень с наименованием «Гости» — никакая не выдумка. Если и раньше хоть какая-то часть в сомнениях грызла, то теперь от них и следа нет. Одно чудовище очень удачно постаралось истребить их и выдрать с корнями из Романа. — Даже если и так, мы ни черта сделать не сможем, понимаешь ведь? Наверняка ведь слышал, что он сказал. Визиты каждую ночь будут, плюс машины их тут уже повсюду, — махнул Роман в район занавешенного окна. — Территория теперь, по сути, под их надзором. Артём шагнул к окну, отодвигая ткань. Громов бросил последний взгляд на бумажку, зажатую меж пальцев, и засонул её в задний карман джинсов. — А я всё думаю — кто там гавкает под окнами, — пробормотал длинный, провожая взглядом двух собак на поводках и в ошейниках. У одной что-то болталось в пасти, но разглядеть в полумраке не помогал ни лунный свет, ни уличный фонарь. — А не послать ли всех их на хуй, а? — вдруг ещё больше начал расходиться в тихой ярости он. — Что дальше? По домам будут ходить и обыски устраивать? Местных всех тоже допрашивать? — с остаточным огнём полоснул взглядом по Громову обернувшийся Артём.  Хозяин дома разделял его настроение. Никто не знал, как всё будет спустя время, к чему готовиться. Однако та самая животная, эгоистичная, глухая к эмпатии, жадная до благих иллюзий часть просто молила внутри, чтобы правительство в этот раз не подвело, чтобы им помогли, чтобы всё стало как прежде… «О-о-о, да… Серьёзные дяди в противогазах всё решат, Ромочка, всё сделают. Тебе надо только… Помнишь что? Помнишь? Смо-треть-со-сто-ро-ны-и-не-вме-ши-вать-ся. Ты ведь любишь это, так? Признайся, что тебе страшно. Признайся, что ты просто превратился в труса и не вылезаешь теперь из своей скорлупы. Признайся. Признайся!» «Заткнись!» — мысленно взвыл Громов. Если бы не посторонний рядом, он бы отвесил себе смачную оплеуху, дабы прийти наконец в себя, собраться в кучу. — Уповать на лучшее, когда вокруг такое — бред, с этим я согласен. Но и грызться с КЧС, когда они теперь тут заправляют, не вариант, — наконец нашёл в себе силы медленно озвучить хоть и только успевшее оформиться, расплывчатое мнение Роман. Сам ощутил, как скручивает желудок тошнотворная правда о безвыходности.  — Если представить, что предположения наши верны, то так вообще дело дрянь. Сидеть и не лезть лишний раз на рожон, да признаки проверять, если шкура дорога. Не жизнь, а сахар. Разговор зашёл в тупик, заставляя разделить тягостное, наполненное пониманием своего места и положения молчание. Один из сотрудников в жёлтом за окном вёл за собой обученных псов. За поводок дёрнул, поторопив. Донесся приглушённый «тявк». Артём поморщился чему-то своему и вновь обратился к домовладельцу. Поймав его действия с копошением у кармана джинсов, поинтересовался: — И кому выдашь? Роман даже не воспринял сразу, о чём ему толкуют, однако с заминкой осознал, что речь идёт про ту бумажку. — Да хрен его… У нас тут пока только один подозреваемый… — У тебя, — поправил его мужчина, — я в херню эту с зубами и глазами не верю, ты сам знаешь. «А ты поставь его у окошек ночь подежурить. Авось и впечатлится», — хихикнул вновь объявившийся враг ясного сознания. Однако Громов мысль эту даже задержал на миг, поймав за хвост и позволив распробовать на вкус. Конечным ответом собеседнику было лишь: «Как знаешь», — пожатие плеч, после чего постепенно каждый со своими тараканами в голове разбрелись кто куда: Артём — в гостиную проминать и без того держащийся на добром слове диван, а Громов — в коридор дежурить. Будто бы по команде, ровно полчаса спустя, в дверь трижды мерно постучали. Роман, встрепенувшись, поднялся с табуретки в углу, лямку ружья на плече поправив, и шагнул к двери. — Кто? Звенящая тишина стала ему ответом, и он, чуть слышно вздохнув, прильнул к глазку. Тело обратилось камнем. Пульс замер, после подскочив до небес, а дыхание сбилось на секунду, стоило узреть чей-то налитый кровью глаз. Так близко и вглядывающийся до того внимательно, будто бы с той стороны двери можно было увидеть и прихожую, и Романа в ответ. Громов отпрянул от двери, чуть ли не запутавшись в собственных одеревенелых конечностях, а до него донёсся инородный звук, как если бы некто не сумел сдержать смешок. — Всё-таки напугал, — с издевательской, сытой насмешкой протянул голос, отрезвив хозяина дома от накатившего после ужаса. На смену пришёл гнев. — Какого чёрта… — выдавил было сквозь сжатые зубы, однако его перебили. — Просторный дом… Мне нравится… — а затем, так будто бы ненавязчиво, с теми же извращённо игривыми интонациями, — Впустишь? — Только если падок на пули в собственной башке. Улыбка в голосе незнакомца стала слышна ещё более отчётливо. — Отчаянно. И дерзко, — голос слегка отдалился, однако слышимость оставалась всё так же доступна. — Будь на месте твоём кто другой, я бы уже ответил на подобную грубость… Пересилив бегущий по венам животный страх, Громов вновь приблизился к двери и попытался углядеть личность незваного ублюдка. «Это он!» — забилась в черепной коробке паническая мысль, пока глазок открыл доступный вид на знакомые очертания искажённо длинной фигуры. Оно определённо точно являлось тем самым чудовищем, что порвало на части людей прямо у его дома. И было Гостем. Вид дозволялся лишь до конца оголённой, обтянутой кожей грудной клетки — до того эта тварь была высока, стоя в полный рост на этот раз, не сгибаясь, дабы насладиться реакцией. Лямка медленно и тихо скользнула с крепкого плеча, пальцы сжали ружьё, осторожно подняв, перехватив в руках поудобнее. Знание того, что на крайний случай пуля будет быстрей выбитой двери, относительно придало уверенности в собственной безопасности. Капля в море. — Лучше скажи, зачем ты убил тех людей, — процедил хозяин дома. Смешно. Слово «надругался» тут подошло бы куда лучше. Палец ждал своего часа, покоясь на курке. — Собакам — собачья смерть, — пожало плечами чудовище, будто Громов спросил его о том, почему день сменяет ночь.  Так обыденно и просто разорвать неугодных, по его мнению, неповинных ни в чём людей, а теперь плести об этом беседу было вершиной психопатизма. В Романе от такого ответа смешались бурей ужас, злость и отвращение. Маньяк же продолжал потешаться. — Теперь мой черёд спрашивать, — мгновение — и глазу Громова предстало лицо чудовища, когда тот резко нагнулся на уровень глазка. Полная белых зубов улыбка растянула чужой рот. — Ты дома один? А Романа будто по голове прикладом огрели. Во рту разом пересохло, пока он вобрал в себя взглядом чужое лицо. Оно было знакомо, хоть и дико искажено, отдавая неправильным и звериным. Диким. Подумалось на миг: а могут ли Гости принимать чужой облик? Менять его играючи, упиваясь эмоциями жертвы перед смертью, натянув человеческую личину? Иначе Громов и не мог объяснить, отчего в чудовище так явно прослеживались родные черты. Палец дрогнул, сам мазнул мимо курка, пока Роман севшим голосом выдохнул, не веряще, на пробу, потакая импульсу в душе и не смея надеяться… — Белов? В тёмных, подобно бездне, зрачках вспыхнуло нечто неопределённое, всего на краткий миг. Дальше пылающую искру поглотила мгла, а улыбка растянулась пугающе широко. Чужой голос протянул со смешком: — Ах, нет-нет… Этот мёртв. Но я даже удивлён, что ты его узнал… Сердце ударило, грохоча по рёбрам, пока чудовище продолжало: — Воспоминания его тела и вели меня к тебе, хотя, признаться, человечишка и сам приехал сюда. Волнова-а-ался несмотря ни на что-о-о… — протянул Гость, склонив голову вбок по-птичьи, а затем вдруг заржал. — Да только не дошёл, какая жалость! Пальцы мозолистые впились в ружьё, ноздри раздулись от прерывистого вздоха, когда Громов понял, что не дышал какие-то секунды. — Впрочем, кожа его пришлась мне по душе, за исключением… — в глазах чудовища вновь мелькнуло нечто, когда тот осёкся, однако хозяин дома даже не заметил этого. Зажмурившись, тот рвано дышал. — Не суть важно. Поболтаем об этом в нашу следующую встречу. Ты так и не ответил на мой вопрос… — Я не один. — Досадно. Впрочем, времена сейчас изменчивые. Кто знает, что будет через несколько дней… Крыльцо с лестницей звуками вторило удаляющимся плавным шагам, которые Громов отнюдь не слышал. Пытаясь отыскать в себе хотя бы малость сил, дабы вобрать воздух в лёгкие, он не ведал, сколько простоял у двери, пока перед глазами маячило знакомое до остроты лицо. Он не поверил. Кто бы вообще в здравом уме проникся словами жадной до убийств инородной твари? Но тогда как он узнал и отчего так похож на… Нет-нет! Его просто хотят запутать, свести с ума. Он проверил замки, будто в тумане направился к себе.  Бессонница, ожидаемо, его застала. Она вертелась вместе с Громовым в кровати, следовала по пятам по лестнице на второй этаж, пока, удовлетворённая, наконец не забылась на пожелтевшей от времени фотографии.