Как смеется Шут

Пять лет назад. Если смотреть на минусы в жизни через средний палец, – получается плюс. Она была тем человеком, у которого ничего не получалось. Вся ее жизнь была сплошной полосой дерьма. И вот она в очередной раз оказалась в кабинете директора, когда все снова перевернулось. – Исключение. Опять. Это она была, черт возьми, дурацким исключением по жизни. Это уже седьмая ее школа, из которой Ви выперли. К семнадцати годам ее жизнь была такой бесполезной. – Даже не пытайся оправдаться. Твоему поступку нет объяснения. «Ты безнадежна», – читала девушка в его выражении лица и голосе. Конечно. И так происходило каждый раз. Эта система делала ее просто вещью. Злые слезы от обиды и несправедливости жгли глаза Виолетты, пока она буравила взглядом пол. Знала ведь, что не может противостоять, что никто не станет ее слушать, никто не будет ей верить. У них есть власть, а у нее что? Она просто ученица, тем более, с плохой историей. Этот придурок-директор читал ей нотации о морали. Какая-то чертова привилегия взрослых, что они всегда правы. Ви, что, одна, кто видит, как они ни с чем не справляются? Каждый день она была свидетелем этого дома, потому что ее собственная мать вот просто ни разу не справлялась. Ни с ее жизнью, ни со своей. И так же этот директор, и шестеро до него. «Ты исключена». Проще простого. Подписал, плюнул, топнул. Вот и вся их власть. Грозные большие дяди. На деле же ни один из них не знает, что творится в их школах. Но, да, браво, злодей истории именно Ви. Справедливости нет. Правосудия нет. Уж точно не здесь. Проклятая Пагуба. Так хотелось вырваться из этого прогнившего города. Она никак не может повлиять на взрослых, разрушить эту систему. Эту неправильную систему, где кто-то всегда слабее. Ее обижали, ее унижали, но стоило Ви ответить, выгоняют ее. А дальше послужной список будет лишь зеленым сигналом, чтобы ее вышвырнуть и из следующей школы. Это дерьмо никогда не закончится. Но нет, Ви ждал сюрприз. Закончится и начнется новое. В школу она больше не пойдет. Не будет бесконечных уговоров мамы, чтобы ее приняли, взяток отчима и периода привыкания к сверстникам, а затем войны с ними. Не будет уже ничего. От нее отказались собственные родные, заперев две недели спустя в том месте, куда просили упечь девушку родители ее бывшего одноклассника. Того самого, из-за которого Виолетту исключили. – Здесь тебе не дом. – Развалившись в кресле, тучная женщина жестом руки бросила ей бумаги. Документы прокатились через весь стол и беспорядочно легли перед Виолеттой. – Изучи все эти правила и поставь подпись. Дать свое согласие на медикаментозное вмешательство – вот и все правила. Какая разница, что еще она подписывает, если эти люди будут управлять ее волей? Если это уже сделала ее мама, все им разрешив. – Здесь тебе помогут, – дежурная фраза прозвучала с издевкой. Как насмешка, липкая и грязная. «Поможем». Хоть одному из пациентов они помогли? Она врала, как и все другие. Как в школе девчонки до этого и как парни. «Давай дружить» – самая дурацкая ложь, которую только можно было придумать. Они позвали ее даже к себе домой. Ви было семь. Наивная девочка думала, что нашла подруг. С тех пор у Ви их не было. И что произошло тогда, она уже не помнила, знала лишь, что все вокруг обманщики. Тогда был первый раз, когда ее исключили из школы. Ви бросила взгляд на темно-оранжевый закат в зарешеченном окне, сморгнув давно забытое воспоминание. Быть вечно в чем-то виноватой, было уже настолько привычным для нее, так что она лишь в очередной раз покрылась броней, из которой ее никому не достать. Все равно ничто не переплюнет того, в чем она провинилась с самого рождения. Мама бы предпочла, чтобы у нее был другой ребенок – не Ви, а ее брат. Двое мужчин ожидали девушку, когда она вышла из кабинета, и повели до палаты. Когда отчим говорил ей о клинике, у нее не было энергии спорить, брыкаться и бежать из дома. На него ей было все равно. Она просто молча проглатывала рыдания, потому что они разрывали изнутри все ее существо. Настолько ей было плохо. Страшно. Стыдно. Больно. Ее мама предала ее. Она сделала это с Ви снова. Всю жизнь от нее отказывалась. Было настолько невыносимо смотреть в собственную боль, что Ви просто сидела и слушала, как все внутри ломалось. Разочарование – это холодный ушат воды осознания, что бежать некуда. Это крик пустоты. Взрыв боли настолько сильный, что у тела, похоже, есть функция спасения на такой случай – выключить эмоции, анестетиком по нервной чувствительности, чтобы не сойти с ума. Вот только она все равно оказалась в сумасшедшем доме. Но спасибо, уже ничто не могло потрясти ту эмоциональную яму, в которой пребывала девушка. Все чувства в один миг как будто умерли, внутри не было ни-че-го. Остановившись посреди длинного коридора, она взглянула наверх. Перегорающая светодиодная лампа издавала звуки, похожие на трель. Погаснув на миг, она погрузила Ви во тьму. Когда лампа снова загорелась, Виолетта заметила, что ее окружали обшарпанные белые стены. Известь потрескалась, и ее кто-то старательно отколупал, создавая уродливые дыры. Она сделала шаг и следующий, разгоняя тишину скрипом подошвы ботинок, которые у нее заберут минутой позже медработники. Это место было под стать ей. Она даже могла бы сойти здесь за свою. И это все могло бы быть очень забавным, если бы не было так все равно. Ее жизнь и так напоминала дурдом. Когда перед рождением выдавали способности душам, Виолетта, очевидно, стояла не в той очереди и получила черный пояс по неудачам. – Я не собираюсь это принимать! – В другом крыле послышался властный голос. Чем ближе девушка подходила, тем отчетливее различала речь пациента. – Просто убирайтесь отсюда! Проваливайте! Двое санитаров пытались заставить парня проглотить таблетки. Сам же он неподвижно лежал и только и мог, что кричать на них, будто получится отбиться от бугаев в белых халатах одной лишь силой голоса. Возле кабинета с табличкой «Процедурная» было много пациентов. Девушки шептались и хихикали, поглядывая на строптивого парня. «Вот выпендрежник. Еще заплачь», – Ви фыркнула, дернув верхней губой в презрительной гримасе. Сколько же внимания он к себе привлекал этим спектаклем. – Он такой красивый, – прошептала одна девушка. – Он ни с кем не разговаривает. Но даже от его ругательств у меня мурашки, у него такой голос… Белокурые волосы и точеный профиль с острым носом. Вот все, что успела заметить Ви, проходя мимо местного кумира, которому удалось здесь обзавестись даже собственным фан-клубом. Фотографически она могла воспроизвести в памяти его приоткрытые пухлые губы и движение грудной клетки. Он ничего не делал, но будто пробежал целый марафон, пока спорил с персоналом. Так тяжело парень дышал. Неужели обязательно всем нужно ложиться, чтобы принять лекарства? Что еще эти люди делают с пациентами? Ви не хотела бы, чтобы ее тоже так же держали или, еще хуже, привязывали. Может, он просто буйный? Ви наконец дошла до своей палаты. Тут были только кровать и тумбочка. Белые стены. Белая мебель. Черные решетки. Добро пожаловать в мир, в котором ей обещали помочь. Здесь было ужасным просто все. Даже ужины были отстойными. Ковыряясь в тарелке, Ви смотрела на сумасшедших. Каждый из них устраивал концерт точно так же, как и тот парень. Будто им всем хотелось внимания. Легальное безумие. Разрешение на ненормальность. Один из пациентов обмазал одежду едой и схватился за член, показывая, где он вертел это отвратительное подобие пищи. И, да, делал он это, стоя на столе. Еще минута, и парень уже действительно вытащил свой половой орган. Господи. Она здесь всего час, а ей уже хочется перерезать себе горло. К слову, у нее бы не вышло, потому что посуда здесь была вся пластиковой, и из личных вещей у нее забрали даже бритвенный станок и заколки. – А ты чем больна, новенькая? – К ней подошли девчонки, загораживая бесплатное стриптиз-шоу. Среди нарушителей ее покоя Ви узнала и тех, кто в свите поклонниц того блондинчика. «Новенькая». Они решили, что Ви их новое развлечение, не так ли? Все, как и обычно. Детский сад, школа, улица. Они найдут тех, кого посчитают слабым. Нападут, потому что для них это кажется забавным. Ви обижали много раз. Над ней издевались, глумились, делали из нее изгоя. Она сменила столько школ, что по решению мамы больше уже ничего не могло помочь ее дочери. Конечная остановка для Виолетты теперь здесь. «Я больше не могу, понимаешь?» – голос мамы и ее рыдания до сих пор отчетливо всплывали в памяти девушки. Ви зажмурилась. «Продолжай их игнорировать», – приказала она себе. Виолетта жевала плохо сваренную крупу, с трудом проталкивая ее в горло. Ей очень хотелось покоя. Просто остаться одной. Чтобы никто ее не трогал и не лез. Это никогда не прекратится. Круг за кругом Ви проходила это снова и снова. Задерживала дыхание в оцепенении, пока ее всю трясло изнутри. Сейчас начнется… Они сделают это с ней опять. Она должна держаться, чтобы не развалиться на кусочки, как та штукатурка на стенах коридора, и не упасть, не в силах сопротивляться гравитации. Будто прочитав ее мысли, один парень вытащил из-под Ви стул и убежал, смеясь как идиот, когда она больно шлепнулась на пол. Девушки захихикали, а Ви проследила, куда они смотрят и для кого затевалось это представление. Соседний стол. Боже, люди были настолько предсказуемы, настолько мелочны и тупы, что Ви издала непроизвольный смешок. Единственная реакция, которую нашел ее организм, чтобы не заплакать прямо здесь и прямо тут. И еще. Ее плечи тряслись. И громче. Пока не начала уже откровенно смеяться. Это было истерическим выплеском. Выходом всех сдержанных эмоций. Ее распирало изнутри, драло грудную клетку и горло, хотелось их расцарапать, так сильно дрожали ее пальцы. Так больно горели мышцы ребер от перенапряжения и спазмов, когда она делала жадные вдохи. Виолетта ненавидела всех представителей мужского пола. Отца, которого она никогда не знала. Отчима. И своего брата, с тенью которого она всю жизнь соревновалась. В школе девушку только и делали, что обижали. В ее возрасте одноклассницы уже целовались, а Виолетту сверстники дразнили, не воспринимали всерьез и издевались, либо вообще игнорировали. Один придурок поплатился за то, что поспорил на нее, будто сможет с ней переспать, из-за него Виолетту и исключили две недели назад. Был ли в этом мире хоть один нормальный парень, который не являлся бы говнюком? Абсолютно обычный, который просто дрочет по утрам от стояка, а не превращается в животное, увидев женскую грудь. Ухмыльнувшись, Виолетта поднялась и выдержала взгляд белокурого парня. Того, что вопил сегодня, когда она проходила мимо по общему коридору. Демонстративной походкой от бедра Виолетта прошагала к нему и поставила ладони на стол. – Какой рукой ты дрочешь? Глаза блондина на миг сузились. Его реакция лишь придала сил, умножая волнение девушки, что неслось по коже, распаляя ее. На короткий миг Виолетта ощутила снова чувство превосходства. Как и две недели назад, когда дала отпор озабоченному однокласснику. Этим всем придуркам нужен концерт, верно? Они решили, что можно поиздеваться над новенькой. О, Виолетта это уже проходила семь гребаных раз в семи школах. Перед ней сидел их объект обожания, и она посмела с ним заговорить. Виолетта бросила вызов. Заявила, что не будет играть по их правилам. Сорвала церемонию посвящения и коронацию в лузеры. – Думаешь, мне это нужно? – Он смотрел на нее вздернув подбородок, в его глазах был вопрос, будто парень что-то пытался понять. И от этого Ви захотелось обороняться еще сильнее. – О, дай угадаю. Они приходят к тебе и дрочат, когда ты плачешь. От того, как шевельнулись крылья его носа, губы Ви расползлись в самодовольной, почти садистской, улыбке. Он готов был испепелить ее тут же на месте, потому что теперь и его убитые глаза обрели оттенок и краски, как и ее. В них плескалась ненависть. – Наверное, ее поместили сюда за цвет волос, – одна из девушек схватила Ви сзади за волосы, выкрашенные в синий цвет, оттащив от местного красавчика. – Что, твои родители хотели себе больше сына, а не непослушную дочку? Характерный звук заставил ее застыть на месте. Не может быть… Снова. Крик, который не вырвется. Опять. Слезы, которые не прольются. Ви могла только смотреть на то, что они сделали и падать. Падать… Падать. Суки. Какие же они все суки! Ее синие волосы были разбросаны по полу и пестрели на фоне белой плитки. Но отрезанная прядь была ничем по сравнению с тем, куда они попали. «Хотели больше сына». Ее брат. Ее, проклятый, любимый мамой братец. В висках пульсировало, вызывая приступ головной боли. Во рту пересохло. Ее затошнило, а кухонное помещение покачнулось и расплылось. «Виолетта, я больше не могу». Никогда. Больше никогда она не будет предаваться безнадежности и бесполезности своей жизни. Все и так уже закончилось, и она проиграла. Она уже здесь. В психиатрической лечебнице. Будто в замедленной съемке Ви успела увидеть, как нахалка спрятала оружие под рукавом кофты. «Ты же хорошая девочка. Обещай, что больше не будешь так делать», – когда-то давно сказанные мамой слова вдруг всплыли в голове. Ви набросилась на девчонку, которая вершила самосуд над новенькой. «Прости меня, мама. Что толку быть хорошей, когда все вокруг плохие?». Один взгляд. Ни сожалений. Ни слез. Схватила за волосы противницу, запрокидывая ее голову назад, отчего девушка пошатнулась и нож выпал на стол. Один вдох. Такой легкий. Уже ни боли, ни давления. Ни отчаяния, которое ее бесконечно поглощало, словно черная пропасть мазута. Вязкого, липкого, плотного, что она не могла дышать. Освобождение. Виолетта схватила руку, которая минуту назад отрезала ее волосы, и воткнула нож в ладонь, пригвоздив к столу. – Ты скоро поймешь, чем я больна и почему меня сюда поместили, – прошипела Виолетта на ухо противнице. И с этими словами вытащила лезвие из орущей девчонки. Ви посмотрела на парня с длинными золотистыми прядями. Они причудливо завивались на концах и делали его лицо даже милым при всей его угловатости. Подмигнув, Ви достала пачку из заднего кармана и, не разрывая зрительного контакта, сунула сигарету между губами. Выражение его лица было трудно прочитать, он просто смотрел на Виолетту, не обращая больше ни на кого внимания. А он и правда красив. Но их гляделки быстро закончились. Пришли санитары. Увидев то, что она сделала, к Ви тут же подбежали медработники. – Такое поведение недопустимо здесь, – первым делом у нее выхватили оружие, затем лишили и сигарет. – Безумие в сумасшедшем доме. Тут не на что смотреть. – Виолетта подняла руки в издевательском жесте, что даже препятствовать им не будет. – Ты еще пожалеешь, тварь, – кричала девушка, трясясь от боли и сжимая ладонь, из которой сочилась кровь. Ви же ухмылялась, успевая показать средние пальцы всем присутствующим, прежде чем ее руки скрутили за спиной. Причитая о поступке и наказании, ее повели куда-то по коридору, но Ви не слушала. Все ее мысли теперь кружились только вокруг того светловолосого парня. Зажмурив глаза до боли в веках, Ви видела снова и снова картинку, когда ее выводили из столовой, как кадр плохого кино на заезженной и старой пленке. Его руки. С паутинами выпирающих вен руки цеплялись за колеса инвалидного кресла, в котором он сидел. Он инвалид. – Приятно оставаться, – медбрат замкнул за собой массивную дверь. «Приятно оставаться наедине со своими мыслями», – имел он в виду. Шутки для сумасшедших, да? – Вы взяли не ту, – бросила она вслед мужчине. Не успев привыкнуть к своей новой комнате, Ви уже поместили в другую. Где не было ни окон, ни тумбы, только кровать и туалет. А стены и пол были обиты мягким покрытием. Изолятор. Здесь было жарко. Черная футболка липла к ее телу, и Ви стянула ее с себя, бросив на пол, оставшись в бюстгальтере. – Ха-х, ну и ладно! Черт с вами. Мне одной тоже хорошо, – крикнула она в пустоту пространства. И добавила: – Дурацкая больница. У нее забрали телефон при поступлении в лечебницу, заявив, что будут давать только по субботам для звонка родным. Здесь разрешалось ходить строго в трикотажных вещах или из хлопка. На ногах должны быть тапочки. Кожаные ботинки, верхнюю одежду, косметику – все засунули в ящик для хранения, когда ее принимали на учет днем, и выдадут лишь при выписке. И еще, ей не дали даже взять книгу. Так что, палата все равно мало отличалась от изолятора. Только тем, что отсюда нельзя выйти. Ви легла на свою новую койку, повздыхала от безделья и вскоре поднялась. Резко, нервно, не успевая за телом и его перемещением в пространстве. Выглянув в решетчатое небольшое окошко на двери, она убедилась, что здесь одна. Тут даже не было охранника. Но ей хотелось с кем-то поговорить, чем-то заняться. Что ей здесь делать и сколько ее продержат в изоляторе? Она успела сменить три прически, заплетая волосы в различного вида косы, как любила это делать и раньше, когда мама ее запирала. Одна лишь короткая прядь все время теперь выбивалась. – Проклятье, тут так же опасно, как и везде. О чем они только думали, помещая меня сюда? – причитала Ви на маму и отчима. В первый же день ей угрожали ножом. А если бы эта сумасшедшая не волосы ей резала, а горло? Но стоп. У той сумасшедшей был нож. Нож! Эти люди были безумными, так еще и нарушали правила. Как им удалось раздобыть здесь оружие? – Может, тут все не такое строгое, каким кажется? Виолетта осмотрела потолок и стены, но вентиляция была совсем крошечной, через нее пролезет, разве что, только мышь. А значит побег не удастся. Замок у двери был сложным, да и под рукой никаких приспособлений. Развлекая себя поиском выхода, Виолетту даже позабавил тот факт, что можно смело называть себя заключенной. Она как героиня какого-то кино, настолько обстановка была серьезной. – Да я, блин, Харли Квинн[1]. Сев на пол, Ви принялась чертить невидимые узоры на белом покрытии, пока оно не окрасилось багровой каплей. Только тогда она поняла, что сгрызла до крови губы. Судя по тому, что погасили свет в коридоре, можно было предположить о наступлении ночи. – Мама, зачем ты заперла меня теперь здесь? От злости Ви стукнула по стене кулаками, и еще раз, используя поролон вместо боксерской груши. Ви даже понравилось. Может, стоит обучиться какой-нибудь борьбе, когда выйдет отсюда. – И создать свой бойцовский клуб[2], – рассуждала девушка, пока выплескивала бурлящую внутри энергию. Через полчаса наступила усталость, и Виолетта обреченно села в углу палаты, подтянув коленки. Минуты и часы все шли. От скуки она начала считать в уме, складывая, вычитая и перемножая числа. Но почувствовала лишь раздражение. Тут не было ни ручек, ни бумаги. Лишь туалетная. Даже не порисуешь и не попишешь. – Боже, да они издеваются! Я так реально с ума сойду. Пришла идея обмотаться бумагой и сделать что-то вроде наряда. Все равно заняться было нечем. Спать ей не хотелось. Глубокой ночью она рухнула на пол и начала петь. Громко горланить все любимые треки, потом поднялась и принялась танцевать. Сна не было ни в одном глазу. Зато песен девушка знала начисленное множество, а здесь в отличие от кладовки она могла петь и развлекать себя до самого утра. Может, так ей удастся кого-то заманить сюда и разговорить. Похоже, даже ангелов она смогла достать, и ее желание впервые сбылось. Только вместо желанных шагов в коридоре Виолетта услышала звук колес. *** Поправив маску, Виктор вглядывался в свое отражение в окне, пока смотрел сверху на ночной город. Длинная челка скрывала прищур раскосых глаз. Спасибо за них тому, кто его породил. Чудовище. Лай Курамы развеял тишину, а вслед за ним подал голос и Сусано, извещая о госте. – Место, – приказал собакам Виктор. Оба добермана склонили головы и заскулили, услышав голос хозяина. – У нас все готово, – произнес вошедший мужчина. – Выступаем в назначенный срок, – ответил Виктор так же по-японски. Мужчина помедлил, и Виктор вскинул бровь в немом вопросе. – Простите мою грубость, господин, вы в порядке? Вежливость у японцев в крови, он склонился перед ним в знак уважения. Виктор ненавидел весь этот фарс. – А почему не должен? – Виктор покосился на мизинец мужчины и того еле заметно передернуло. Собаки зарычали, уловив настроение хозяина и встали перед ним, как верные защитники. – Простите, мне просто показалось. – Позаботьтесь о том, что в ваших обязанностях. – Одна из них – это быть рядом с вами. – Вы знаете, что я не нуждаюсь в заботе. – Ваш отец вами бы гордился. Он был тираном и чудовищем. Еще раз поклонившись, мужчина вышел. А Виктор достал свой телефон и напечатал сообщение: «Готово?». «Да», – пришел незамедлительный ответ. И следом еще одно оповещение: «Он тебя ищет». Не нужно было уточнять, кто именно. Подойдя снова к панорамному окну и глядя на Пагубу, Виктор почувствовал дрожь, которую не испытывал уже так много лет. – Двадцать второй. Этот его взгляд… Там на стадионе. Годы спустя, опять вернулось оцепенение. Посмотрев на свою трясущуюся ладонь, тот, кто называл себя Виктором, сжал кулак. – Вот как. А значит игра начинается снова. [1] Персонаж из вселенной DC. [2] Отсылка на книгу Чака Паланика «Бойцовский клуб» и одноименный фильм.