Как смеется Шут

От смс-оповещения его сердце забилось быстрее. «Игра началась», – и уже гулко отстукивало бешенный ритм из-за прочитанных слов. Она придет. Предвкушение приятной щекоткой сжималось в солнечном сплетении. Рэй не мог усидеть на паре и дождаться окончания занятий, отсчитывая часы, когда они увидятся. Все местные новости трубили об утечке газа и взрыве небольшого здания в городе этой ночью. «Как завернули-то», – подумал Рэй. Там ведь был бордель под прикрытием. И его взорвали Ви и Денвер. Сомнений не было, что это их рук дело. Иначе бы этот местный бандюган так не торопил Виолетту, прерывая их разговор. «Не совсем разговор…», – он до сих пор чувствовал на коже ее тепло, а на губах ее вкус. Одно только не давало покоя. Неужели Денвер тоже участвовал в плане Ви? Почему она вела дела с этим последним подонком? Он напал на Аи, дрался с Элом, назначил «стрелку» их общежитию, а в ночь Хэллоуина был среди напавших и устроивших облаву. И в ту ночь он был тоже с Ви. А Ви хотела тогда похитить Аи. Так они сообщники? Да как это возможно, что Ви была на стороне бандита? «Потому что Ви глава якудз. Точнее, Виктор», – шептал внутренний голос. Господи, до сих пор в голове не укладывалось. Как Ви удалось попасть в японскую мафию? Виолетта всегда была одержима идеей справедливости, но почему избрала именно такой путь? Иллюзии растают утренним туманом Я слишком долго пил вино самообмана И как бы нас с тобою это всё не злило Есть то, что может разрешить лишь сила[1] Строчки врывались словно бы ответом через наушники, когда он ехал на автобусе в общежитие с университета. Да, наивность – это последнее, с чем попрощался Рэй пять лет назад. Не тот он человек, которому дозволено судить Виолетту. Только сердце болезненно сжималось из-за нее, ныло чувством утраты. Не мог он смириться, что Ви попала в криминальные круги. Все это не сходилось просто вот ни разу. Или же Рома просто не мог поступиться собственным внутренним кодексом. «Ты не имеешь никакого права быть для нее моралистом», – голос вины душил его уже пять лет. После появления Ви в Пагубе Рэй снова перестал спать. Со сном и так все было хреново со времен депрессии. А после психушки его не переставали мучать кошмары. И в каждом из них Ви его ненавидела. А он себя еще сильнее. Эл уже был в комнате, когда Рома вернулся. Со вчерашнего вечера они не виделись и нужно было обменяться информацией. Молча перекусив макаронами с тушенкой, парни расположились после обеда на полу напротив друг друга. Комнаты в общежитии все были одинаковыми. Две двухъярусные кровати вдоль стен. За ними по углам зеркально стояли письменные столы. Вся мебель впритык и не развернуться. Но Роме нравилось жить в общежитии – здесь было намного лучше, чем в психушке. А после нее он настолько привык к лишениям, что комната с кроватью казалась раем. Для Эла, судя по всему, тоже. Он никогда не жаловался, ел мало и был непривередлив. Снова бросились в глаза татуировки соседа на фалангах пальцев с выбитыми цифрами, складывающиеся в число «XIII». У Ви было так же, но на обеих руках. «Твои друзья меченные», – вспомнил он ее слова. Рэй чувствовал себя везде лишним. Как будто все вокруг него сговорились, а он один живет в неведении и ему дали в качестве утешения только карту. – Не высовывайся в ближайшие дни, – начал Эл. – Ты что-то разузнал? – Что один старый враг ведет свою игру. О чем он? Эл не стал пояснять своих слов, лишь потирал пальцем распухшие губы. Они с Аи, похоже, все время ставили рекорды по поцелуям. Утром он видел их в рекреации. Рэй уже успел позаниматься йогой и приготовить завтрак. В общаге с едой у всех студентов было не очень. Поэтому насобирав с трех комнат четыре яйца, он сделал для них с Элом омлет. Так и не дождавшись соседа, Рома съел половину и начал собираться на пары. Прошло два часа с тех пор, как он их там видел, а парочка так и не отлипли друг от друга, когда Рома пошел на учебу. – А у тебя что? Речь Рэй так и не подготовил для отчета. Потому что в голове звенело лишь: «Меня вчера пленили, били БДСМ-игрушками, и я до сих пор в шоковом состоянии от того, что видел и пережил». Но этого он, конечно, не скажет. Заставив себя сосредоточиться, Рэй посмотрел на руки Эла. Свет упал на кисть так, что Рома в очередной раз увидел шрамы, спрятанные рисунком розы. Каждый из них что-то прятал. Ви шрам под маской. А Рэй тату буддийского узла бесконечности под ее лентой. Сейчас отсутствие ткани на руке ощущалось как утрата. Пять лет Рома носил ее, но все маскировки теперь сорваны. Пора правде выйти наружу. – Там был Денвер. Я его видел. О том, что он сообщник Ви, Рэй не скажет. О ней пока что никто не должен знать. Воспоминания о мерзкой дьявольской роже снова неприятно обожгли внутри. Что, если он ее друг? «Наивный болван. Друг? Серьезно?». Им же не по семнадцать лет, блядь. Денвер так вообще казался старше их всех. Рэю скоро исполнится двадцать три. Хотя он уже пять лет не считал свой возраст и не праздновал день рождения. Эл кивнул, как будто тоже встретил этого бандита из группировки 116-го квартала. – Что смотрящий квартала там забыл? – Он был владельцем этого здания. – В смысле, какой-то гопник, который мешал нам выступить на конкурсе для детей, владел борделем? – Рэй не смог сдержать сарказм. Зачем? Зачем тогда взорвали бордель? Ведь он знал, что здание взлетит на воздух, потому и торопил Ви. Почему Ви была с проклятым бандюганом, который что и делал, так этот портил жизнь его друзьям? Как Денвер вообще мог быть связан с якудзой? – Он не так прост, – ответил Эл. – Он же обычный смотрящий, просто пешка в играх больших дядь, разве нет? Вся его власть распространяется только на 116-ый квартал и все. На территорию других он даже сунуться не смеет – это воровской закон улиц, банды живут по этим понятиям. В Пагубе каждый их знал, кто родился мальчиком. Здесь всегда нужно понимать, с кем разговариваешь и на кого вдруг можешь нарваться, чтобы суметь им правильно ответить. Чаще всего это неизбежно заканчивалось побоями и обчищенными карманами. Но знание правил улиц все равно помогало выживанию. – Да, он играет на стороне больших дядь, – усмехнулся Эл и кивнул сам себе, как будто давно разгадал какую-то тайну этого мрачного и погрязшего в криминале города. В таком случае он играет на стороне Ви. О худшем варианте, что они с Ви вместе, Рэй даже подумать был не в силах. Только не с ним. Только не с этим подонком. Рэй сглотнул, вспоминая снова то, как Ви касалась его и себя. Честно говоря, он не мог это выкинуть из головы ни на секунду. – Что-то еще? – голос Эла пробился сквозь непрошенные мысли. – Там была резня. Картинки как безжалостно люди Ви убивали мужчин клуба сменяли друг друга, скручивая живот от нелицеприятного зрелища. – Спланированное нападение. Все эти люди в борделе были ублюдками, – голос Эла приобрел оттенок эмоций. Необычно. Откуда Эл вообще мог знать тех, кто там был? Уже бывал в борделе? Да бога ради, Рома не видел Эла в радиусе километра рядом с девушками за все то время, пока они знакомы. До появления Аи, конечно. Она была единственной, кто привлек его внимание. Пусть и не самое доброжелательное поначалу. Так откуда? Взглянув на товарища, Рома в очередной раз уличил себя в том, что он так и не стал кому-либо хорошим другом. Эл не открывался ему, не рассказывал о себе, о своем прошлом. Как и Виолетта. Он все время ощущал себя бесполезным и ненужным. И ничего не мог поделать с этим чувством. «Никто никому не принадлежит», – наставлял мудрый голос учителя. Рома удрученно вздохнул. В конце концов, он и сам умалчивал о Ви, не рассказывая о ней Элу. И сейчас тем более не скажет. Потому что зачем-то якудзам понадобилась Аи. Черт возьми, знал ли он что-нибудь, в таком случае, об Аи? Вряд ли кто-то захочет просто так похищать людей. Вот и Рэй оказался под прицелом неслучайно. Он ведь узнал чужую тайну. И уже запустил механизм, за что обязательно поплатится. Это лишь вопрос времени, когда его пришибут. В этом городе постоянно пропадают люди. Все знают, что их запихивают в багажники машин с тонированными стеклами и увозят в их последний путь. Это делают такие как Денвер. Бандиты Пагубы. Эл сказал не высовываться, но что бы ни творилось в городе после вчерашнего, Рэй и так не собирался убегать, а из-за появления здесь Ви – тем более. Наконец подошло назначенное время, и Рэй был готов встретиться со своим прошлым. Там, в те темные времена, когда он умирал от жалости к себе, Виолетта была для него как супергерой, который всегда хотел что-то сделать и изменить. И это неугомонное чувство внутри – было самой сильной искрой в ее сердце. Когда Ви была в маниакальной фазе, ее ум фантанировал идеями. Они раньше любили придумывать, чем займутся в будущем, когда выйдут из психушки. И даже в моменты депрессий она продолжала думать о глобальном, об изменениях, а не впадала в сожаления и рассуждения о том, что было в ее жизни. Ви так и не рассказала ему о себе. О том, что с ней было и почему мама заперла ее в больнице. Теперь он и вовсе не знал, что с ней произошло после… После того случая, когда они расстались. Сейчас психлечебница выглядела так же обреченно, как и их прошлое. Такими же обломками воспоминаний, крошкой от фундамента были рассыпаны их чувства. Виолетта была его другом, а он ее предал. «Мы живем в мире, с которым взрослые не справляются». Но теперь они взрослые. Сегодня их игра закончится. Здесь, в этом месте, они должны встретиться снова и все решить. – Ты просила не искать тебя, но я знаю, как ты любишь поиграть. Сама сказала, что одержима мной. Поэтому ты придешь. *** Пять лет назад. Он слег из-за того, что стал пытаться ходить, но никому не сказал об этом. Тем более ей. Той, из-за кого он захотел подняться. Разорвать порочный круг подобия жизни. Из-за долбанной депрессии это было трудно. Теперь прибавилась боль и от ушибов при падении. А падал он постоянно, потому что его бесполезные связки не держали тело. Позвоночник и так изнывал от компрессии, но Рома его добивал, а точнее свою нервную систему, потому что боли стало настолько много, что она решила его просто выключить. Все воспалительные процессы перешли в острую фазу, что в итоге оттянуло его попытки подняться. Сучья жизнь. Рома не помнил, как отключился. Только как упал. Почему-то падения не забывались никогда. Но первой его мыслью, когда очнулся, была снова та, из-за которой он как проклятый тренировался, чтобы встать и начать ходить. Мысль, что Виолетта поцеловала того парня. Решение закончить игру было таким. Поцелуй. Виолетта придумала правила, и Рома был уверен, что все это ради него. Но. Конечно же, она выбрала незнакомого пациента, не Рому же. Калеку и друга. В тот день к разбитой душе прибавилось еще и сердце. Никогда в жизни Рома не испытывал ревности, но она его захлестнула, когда Ви убежала от него и подарила свой поцелуй какому-то третьему человеку, который даже в игре не участвовал. В их игре! Поэтому после он сразу пошел тренироваться. Подняться любой ценой. Стать нормальным. Нормальным для Ви. Чтобы она его целовала. Его, блин. Почему дружить было так сложно? Он тренировался как никогда не делал этого на акробатике. С таким остервенением, уже с собственным желанием, что не обращал внимания на слезы, которые текли из-за боли. Почему любить было так сложно? Но боль хотя бы затмевала картину, где Ви целует другого. Падение. И снова пробуждение, как и в тот раз, когда его жизнь разрушилась. Но сейчас он ощущал себя еще хуже. Он стал никем. Он был раздавлен. И, блядь, только синие волосы в его руке и обещание держали от того, чтобы снова не убить себя. Ничтожество. Он бредил, видя Ви перед собой. Чувствовал ее жаркие губы на своей коже. Виолетта шептала, что он ее друг. И снова ломала. Всего лишь друг, поэтому она его не выберет. А потом лизала его кожу, будто добиралась своим теплом до ран на сердце. Самый безумный сон в его жизни. Неудивительно, что Рома проснулся со стояком, слишком реалистично ощущая все то, чем грезил. Разве стала бы она его целовать? Только кусать, дразнить, играть, как делала обычно. Ведь они просто друзья. И Ви сразу дала понять, что дружбе конец, как только он в нее влюбится. Но он наконец очнулся, и Ви действительно лежала рядом. Только от этого стало лишь больнее. Единственная. Она единственная, кто может причинять ему боль. И кому он позволит это сделать. Глядя на девушку, такую хрупкую, что калачиком свернулась на больничной койке, он едва дышал от переполняющих чувств. Обида. Радость. Гордость. Злость. Возбуждение. Ее запах окутывал, пропитался в кожу. Цветы и апельсины. Она обнимала его во сне, и они лежали так, словно уже тысячу раз это делали. Словно Ви принадлежала ему, и того поцелуя с другим не было. Уже после Рома выяснил, что этот парень не был случайным прохожим в коридоре, они были знакомы с Ви, и он снабжал ее отмычками. Рома вот ее ничем не снабжал. Ничем не был полезен. Не был ей нужен. Но в то утро она лежала с ним и обнимала так крепко, как будто он был ее целым миром. Как будто он был хоть кому-то нужен. Был нужен ей. Да он даже себе нужен не был. А потом она просто взяла и сбежала, ничего не объяснив. Не то, чтобы должна была, но все же. Жизнь опять стала серой. В ней снова потерялись все краски. И лишь синее пятно маячило перед ним каждый раз, когда он подносил шелк к лицу. Но все стало как прежде. Дни снова тянулись один за другим. Уныло и обреченно. Из-за обострения Рома практически все время лежал, как и в первые дни, когда его только сюда поместили. До встречи с Ви. У Ви же началась депрессивная фаза, она всех избегала и много спала. Это было особенностью ее расстройства, потому что в мании она могла обходиться без сна. Рома тоже все еще был в депрессии, но в отличие от Виолетты не мог спать. У депрессии был дурацкий побочный эффект в виде бессонницы, что даже во сне ты от себя не спрячешься и этого паршивого состояния внутри. Хотя он может опять поупражняться и попытаться встать, тогда тело само его вырубит. Горько усмехнувшись, Рома все же попробовал опереться на предплечья и подняться. Но тут же взвыл, в глазах засверкали искры и из них потекли слезы. – Гребаные грыжи и протрузии. Ударив со злости кулаком по койке, он снова застонал, но уже от отчаяния. И от боли тоже. Но больше от отчаяния. Так звучит проигрыш. Он никогда не проигрывал. Роман Ижевский не знал, что такое поражение. Сначала его упрямство стоило ему карьеры. Теперь Рома решил окончательно себя добить. И такими темпами это сработает быстрее, чем наложить на себя руки. В депрессии самое ужасное то, что это похоже на бесконечный замкнутый круг, который невозможно разорвать. Тебе не хватает сил, чтобы сражаться, потому что слишком сильно познал горечь своего фиаско. Сложно заставить себя поверить в лучшее, когда ты уже испробовал худшее. Когда опыт прокатил тебя по самому дну лицом вниз, ободрав все твое чувство собственного достоинства. Сбитая спесь твоей гордыни перевернется стороной всепоглощающего стыда. Ощущение собственной ничтожности зальет все внутри черным свинцом, прибивая твое существо к низу, не давая ни вздохнуть, ни поднять голову. И в этой тьме ты встречаешь только собственное обезображенное отражение в грязи. И понимаешь, что другим людям ты ничего уже не явишь кроме него. Стыд. Он разъедает как кислота. Множится от каждого касания с внешним миром, потому что его будто тоже залили черным, и он возвращает отражением обратно только твою суть. Напоминает снова и снова, что ты не в порядке. Вина поглощает любой свет, который попадает на дно этого котлована депрессии. Искажает как черная дыра. И так только хуже. Эта дыра потянет за собой остальных тоже. Депрессия отравляет все вокруг, делает невыносимым не только твое бытие, но и других. Наверное, еще и поэтому от него избавились родители. И выхода нет. Но перед ним все еще маячила синяя лента и обещание. И что у Ви тоже были депрессивные фазы. Значит она чувствовала то же самое. Но ни он, ни она не могли стать друг для друга ни светом, ни лекарством. Потому что жизнь – это не сказка со счастливым концом. У жизни конец только один. И этот поезд мчит вне зависимости от того есть у тебя психические расстройства или нет. В жизни падения ломают. Потому что иллюзия защищенности обычно бьется стеклами внутрь. В мире нет ничего «навсегда». Чудес тоже. Как и волшебных исцелений просто потому, что ты решил поверить в любовь. В очередной раз жизнь ему это, конечно же, доказала. Насколько зыбкой бывает надежда. И как опрометчиво думать «куда же хуже?». А вот сюда. Всегда найдется боль еще сильнее. Это был день его рождения. Рома умерил свой пыл в тренировках, стараясь не сходить с ума от разлуки с Ви. Терпению он научился в спорте, но это не значило, что он был мягкохарактерным и в груди не бушевало пламя. Особенно сильно оно разгорелось, когда Рома наконец смог увидеть свою подругу. Это было просто лучшим подарком. Сегодня ему исполнилось восемнадцать. Хрупкими плечами она прижималась к стене коридора в очереди за таблетками, скрестив руки на груди и поджав коленки. Виолетта сидела на полу и смотрела в потолок. Больше она не притворялась, Ви вообще будто отсутствовала. Ее зрачки даже не дернулись, когда он подъехал к противоположной стене. Взгляд девушки был абсолютно пустым. Когда подошла ее очередь, Ви тоже не шелохнулось. Никто не обращался к ней, не насмехался, не ругал. Рома ждал, когда пройдут все, чтобы зайти последним в кабинет медсестры. В больнице был беспредел, и он давно это замечал, поэтому взял свою порцию и попросил для Виолетты тоже. Шесть таблеток. «Зачем ей выписывали столько? Может, Ви стало хуже из-за них, и поэтому она такая отсутствующая сегодня?». Впрочем, Рома вообще редко видел Ви в депрессивном эпизоде, и ему сложно было судить о ее состоянии. Но в этот раз она точно не играла. Заметил он это уже давно. Что у Ви были изгрызаны до крови губы только в периоды депрессии. В мании эта ее привычка оставляла. Да, же? Такое ведь может быть? Рома читал, что при БАР человек страдает от тревоги. И вот сейчас она снова грызла себя, не замечая ничего вокруг. Скорее всего, ее сюда насильно привел персонал. – Не делай этого, – не выдержал он ее самоистязаний. Смотреть было невыносимо, как Ви причиняет себе боль. Взяв одну таблетку из контейнера, Рома посмотрел на пилюлю, не имея ни малейшего понятия от чего она, но немного подумал и в итоге решил поступить иначе. Утром он прихватил конфеты в столовой, чтобы порадовать своего друга любимыми сладостями. Вместо торта и свеч хотя бы так отпраздновать его день рождения. Поэтому вместо таблетки он достал конфету. – Не надо, – Рома вытащил измученную губу подушечкой большого пальца, освободив искусанную плоть от зубов, и положил сладость в рот девушки. – Кусай лучше меня. Это ведь больно. Виолетта расфокусировано посмотрела на Рому, но потом ее взгляд стал сосредоточенным и в нем мелькнуло узнавание. Она слизала растаявший шоколад с его пальцев и отстранилась. – Как же я могу тебя кусать, если это больно? Голос подруги мог бы резать металл. – Тебе ведь все время больно. – Эту боль я выдержу. Вот так одной фразой она отправляет в нокаут. «Друг – это тот, кто слышит, как бьется сердце», – обрывок фразы из сна. И снова напоминание, кто он для нее. В груди защемило из-за чувства вины и стыда, что ему было этого мало. Виолетта давала ему так много, а ему вдруг стало хотеться больше. В этот момент, глядя на нее, он осознавал уже в полной мере, что Ви стала для него самым дорогим человеком. И что уже вряд ли сможет ее когда-либо от себя отпустить. Она очень прочно поселилась в его сердце и душе. – Ну так, укусишь? – вместо ответа спросил он. Поднявшись, Ви забрала свои лекарства и сунула в карман. А потом… Потом она укусила. За шею. Выбывая весь воздух. Он потерялся в пространстве. Даже сидя в коляске, Ромины ноги стали ватными и наверняка бы подкосились, если бы он стоял. – Мы сегодня опять никто? – лишь сумел он выдавить свою запланированную фразу. – Начинай, призрак. В прошлый раз эта игра закончилась для него плохо. Но он прошептал: – Напомни правила. – Никаких вопросов о прошлом. Угадывать друг друга, используя только настоящее. Но если угадаешь, ты проиграл. Чтобы не проиграть, нужно закончить игру поцелуем. Ви специально придумала это, чтобы не было легко. А Роме ничего другого и не нужно. Пан или пропал. Ви в депрессии, он тоже. Черное плюс черное. Стыд, вина, страх. Все смешивалось внутри химическим коктейлем, заставляя покалывать кожу. Кажется, он еще никогда так не волновался. Но они оба заслуживают чего-то хорошего в жизни, чего-то светлого. И это будет их поцелуй. Лучший праздник и подарок. – Вам на процедуру в цокольный этаж, – медбрат остановил Ви в коридоре в самый разгар их игры. В депрессивной фазе Ви почти никогда не возражала и не спорила с врачами. А Рома мысленно улыбнулся, что подруга не успела завершить игру, поцеловав не его. В аниме, которые смотрела Виолетта парни всегда были холодными, высокомерными даже. Тот же Лань Чжань из дунхуа про магистра, именем которого она его называла, был очень сдержанным. Сейчас Рома и правда хотел бы быть похожим на него и на всех них. Потому что ожидание Виолетты растягивалось, как жвачка, застрявшая в волосах – тягуче, и чем дальше, тем хуже становилось. Рома ждал ее в коридоре, предвкушая, как последний идиот, их встречу, когда сможет поцеловать ее. Что-то упрямо внутри просило не делать этого, не думать о ней, не надеяться. Не влюбляться. Быть равнодушным и холодным. Но Ви была той девушкой, кто оставит в жизни любого человека пожар. Невозможно пройти мимо такой, как она. Нереально не заметить ее в толпе, остаться незаинтересованным. Не попытаться разгадать ее тайны и что прятали в себе эти лисьи глаза с прищуром. – Нет, я не выдержу, – тихо произнес Рома, почувствовав, как пересохли губы от волнения. Виолетта была нереальной. Самой красивой. Удивительной. Бесподобной. Порой он ловил себя на ощущении: не привиделось ли ему все? Не является ли Ви настоящим призраком, и это вовсе не игра в реальности, а лишь в его воображении? Вдруг у него не депрессия, а шизофрения? Если так, и Ви не существует, то он готов отправиться за ней в негу грез и искать ее в тысяче миров, пока они снова не встретятся. Даже снова упасть готов, если она – побочный эффект его инвалидности. Вот и сейчас Рома пошел за ней. Лифт до цокольного этажа не ездил. Поэтому он решил дождаться Ви на лестнице. В голову пришла безумная идея скатиться по ступенькам. Суставы, конечно, будут болеть, и он об этом пожалеет. Ведь тогда Рома, скорее всего, снова отключится, так и не поцеловав Ви. Но выбирать ему не пришлось. Иногда жизнь делает выбор за нас. Сначала Рома подумал, что ему показалось, но потом понял, что нет. Когда раздался второй приглушенный крик, в ту же секунду Рома крутанул колеса. Стук резины о ступени отбивался оглушающей дробью в черепе, когда коляска поехала вниз. Управлять ускорением было невозможно, поэтому Роме ничего не оставалось, кроме как развернуться и врезаться в стену боковой частью коляски, дабы не расшибить себе голову. Одно колесо отвалилось, и парень упал вместе с инвалидным креслом, ударившись о холодный бетон. Впереди был еще один пролет, и, кажется, это подействовал адреналин, потому что Рома пополз по ступеням вниз, не чувствуя боли. – Ви! – он кричал ее имя, ускоряясь и снова зовя. – ВИ! Но еще один визг заставил все внутри него сжаться и покрыться холодом. Животный и первобытный страх схватил за горло, выдавливая уже рычание. – На помощь! – заорал он, что было мочи. – Пожар, все сюда! Грань реальности распалась, и Рома не помнил, как дополз, оказавшись возле нужной двери. «Господь-чертов-бог, если ты есть, то пусть хоть одна проклятая душа в этом мире не будет эгоистом и придет сюда». – ВИ! – Рома открыл дверь и вполз внутрь. После темноты коридора кабинет ослепил своей яркостью. В ушах противно загудело ультразвуком. Но сквозь него Рома отчетливо слышал мужское дыхание. Как в порнофильмах, которые он когда-то смотрел. Вот только сейчас он испытывал другое: его желудок поднялся куда-то к горлу. Голые ступни свисали с кушетки, пристегнутые кожаными ремнями, и они дрожали так, что тряслась, кажется, вся планета. Или это у Ромы так стучали зубы, отбивая дробь как марш погребения. Мужчина в очках нависал над телом девушки, облизывая ее бедра, грубо лапая и сминая ее кожу. Этот ублюдок трогал ее. Трогал его подругу. Его Ви. Глаза у врача были безумнее чем у любого здесь, потому что в них не было никакой жизни. И Ви… У нее были такие же глаза. Они были открытыми, но ничего не видели. Хотя ее тело все дрожало с ног до головы. И если бы не это, то Рома бы подумал, что она умерла. – Тварь, не прикасайся к ней! Психиатр даже не думал останавливаться. Его не смущало появление Ромы и что он полз по полу кабинета к нему. Калека. И не прекращал ее трогать, как животное. Нет, хуже. – Уйди, ты, сукин сын! – орал Рома, чувствуя, как срывает связки. Кричал совершенно чужим голосом. – Ты слишком нормален и неинтересен мне, – то, как спокойно это произнес молодой мужчина, у Ромы чуть не лопнули глаза, наливаясь кровью. Как будто его здесь и не было. Заставляя почувствовать всю трагедию ситуации. Но до мозга еще не доходило. Инстинкты работали быстрее. – Ублюдок, оставь ее! – Рома схватился за стул, намереваясь швырнуть его в мужчину, но рука безвольно упала, стукаясь о пол со звонким скрежетом металла. Все, что Рома еще мог почувствовать и ощутить – этот грохот. Но не руку. Она безвольно лежала перед ним, пока стул пружинил, ударяясь о пол и падая. Связки в плече просто отказали, обрывая его последнюю надежду на спасение внутри. – Нет. Нет! Смех врача звучал как издевка. Что Рома здесь просто вошь. Что для него он не представляет угрозы. Не смутит его, не напугает. И остановить тоже не сможет. Он знал это и поэтому даже не обращал внимания, продолжая свое чудовищное деяние. Настоящий психопат, для которого не существует абсолютно ничего. Никаких правил и запретов. Бесчеловечный. И Роме не достучаться до него. Ни с чем несравнимый ужас стоял непреодолимой стеной между ним и мужчиной – он впервые встретился с аморальностью. С реальностью, с жизнью – что у него нет средств против того, с чем он столкнулся. Леденящим душу холодом Рома ощутил всю свою беспомощность. И что-то внутри уже знало исход, но он бросился вперед, как раненый лев. Ползя на одном боку, Рома яростно вцепился зубами в лодыжку этого гниды, царапал целой рукой, впивался ногтями в его кожу. Отвратительно, его тошнило, но Рома не собирался останавливаться. А этого все равно было мало. Врач пнул его так, что полетели искры. Потерявшись, Рома даже не понял, куда упал и как. – Будешь в первом ряду, – что-то вколов ему в руку, врач еще раз нанес удар по челюсти парня и затем поднял за грудки, усадив у стены, – это сильнее возбуждает. – В-Ви, – заплетающимся языком Рома выдавил имя девушки, которую любил. Оно вышло из его уст вместе с кровью. Теплая жидкость полилась по подбородку, но ощущалась не на коже, а глубоко в груди, как будто на самом деле истекало сейчас его сердце. Физическая боль начала проходить, тело стало тяжелым и невесомым одновременно. Еще более безвольным. Но Рома оставался в сознании, пока то, что он видел глазами, расчленяло его душу. Этот урод лег на обнаженное тело Ви и начал спускать свои штаны. Крик звучал как во сне, как будто в тоннеле или вакууме. Рома кричал изо всех сил. Знал, что кричал. Но не мог расслышать собственного голоса. «Нет, прошу, не надо», – молил Рома, захлебываясь своими рыданиями. А Ви молчала. Уже молчала. Только слезы текли из ее открытых и не моргающих глаз. Как будто она тоже все видела, но не могла пошевелиться. Шприцов больше не было вокруг, но, может, псих тоже вколол в нее ту же дрянь, потому что Ви будто оцепенела. «Иди. Иди! ИДИ!», – орал он на свое тело, но не чувствовал даже собственной челюсти. «Если бы я не был инвалидом, этого бы не случилось. Я бы смог ее спасти. Защитить», – мысли размазывали слезами все, что он видел. Все, что он слышал. Каждый хрип этого ублюдка. Как он шлепал нежную девичью кожу. – Мы никто, ты не Ви, – и Рома не знал, смог ли произнести эти слова. – Игра еще не кончилась, – говорил он. Утешая ее. Ненавидя себя. Ударяясь затылком о стену, чтобы заставить свое тело включиться. Стукая рукой по ногам, чтобы встать. Но все было как в замедленной съемке, его тело словно набили ватой и удары не чувствовались. – Русалка… – прошептала Ви. Голос ее был таким тонким, таким жалобным. Бесцветным. Ви никогда так не разговаривала. Она будто говорила с того света. – И пират, – были последние произнесенные ею слова. Рома надеялся, что Ви его услышала, и ее сознание было в игре, а не здесь. Всхлипнув, он выдавил: – Призраки. Никто. Пока внутри себя кричал: «Ви, Ви, ВИ! Моя Ви». Прошу… Но кого и о чем он просил? Свои ноги снова пойти? Свою голову не отключаться? Потерять сознание было страшнее всего, потому что он все еще пытался встать и что-то сделать. Или бога? Но о чем он его просил? «Если бы я не был инвалидом…». Если бы… Если. Но он ничего не мог. Хотел, но не мог. Самый дорогой для него человек. Самый… Лежал сейчас там. Хуже пытки не придумаешь. В этом кабинете отпечаталось уродливым следом на полотне жизни то, что он считал борьбой. Но то было отчаянием. Его сломало не падение. Оно не сравнится с тем, что было сейчас. Его сломала жизнь, с которой он не сумел справиться. Обстоятельства. Страх. Боль. Нет. Это отчаяние. Что он не смог. Не мог победить. Не мог ее спасти. Не мог пошевелить ногами. Не мог остановить психопата. Не мог уберечь девушку, которую любил. Любил. И его любовь сейчас истекала кровью, в нее вкраплялись эти звуки, ее уродовало отчаяние, закрашивало черным его чувства, куда как отрава вливались боль и безысходность. Он был здесь. Совсем рядом. Был с ней и ни на что не был способен. В кабинет ворвался пациент. «Все-таки кто-то испугался пожара», – подумал Рома, выныривая на миг из дурмана. – Пират! – закричала следом ворвавшаяся пациентка. – Бей пирата! Какие были расстройства у них, Рома не знал, но они смогли остановить эту сволочь ударом по голове. Как мог бы и Рома, если бы ходил. Если бы защитил ее от этого монстра. Еще бы минута… Еще. Бы. Одна. Гребаная. Минута. Но они сумели ее спасти. Не дали ему надругаться над телом Виолетты. Не дали ему сделать то, что собирался. Они смогли. А Рома не смог. Он не смог, потому что был инвалидом. Потому что не мог ходить. Он не защитил ту, кого любил. Ту единственную, кто стоял на его стороне. Кто защищал его. Не смог. И что-то внутри него окончательно треснуло. Надломилось. Нет, сломалось. Сознание все еще работало в отличие от тела. Рома не мог чувствовать своих рук и ног, но он мог себя ненавидеть. Это он мог. И ненависть к себе стала единственным выходом, который нашло его отчаяние. Еще он мог, лежа там, видеть хрупкое и обнаженное тело. Такое беззащитное. Привязанное к этой кожаной кушетке. Он мог видеть девушку, которая была без сознания, но продолжала дрожать. Для нее все было по-другому. Ви все чувствовала, но отключилась. И уже не пришла в себя. Ви была без сознания. Виолетта была в коме. *** Тогда он впервые закурил. Серый дым разъедал воздух, уничтожая частички реальности. Вот бы и его изнутри уничтожил. Рома завидовал тем, кто сходит с ума. Но он помнил все досконально, до мельчайших подробностей и не мог забыть. Каждая минута отпечаталась в его мозге. Каждый удар его сердца запомнил, что произошло. Виолетта была в коме. Точнее, никаких физиологических повреждений ее мозга не было, ЭЭГ и анализы ничего не выявляют, она просто выключилась и не приходила в себя. Фотографическим кадром воспоминание воспроизвело, как скатилась одинокая слеза из уголка ее распахнутых глаз, когда на нее взобрался этот маньяк. У Ромы тряслась рука, когда он поднес сигарету к разбитым губам и сделал первую в своей жизни затяжку. Запекшаяся кровь под ногтями и пульсирующее разбитое лицо были ничем в сравнении с теми образами, которые он пытался из себя вытравить табаком. Не помогало. Сколько прошло уже часов, пока он так сидел на улице и курил. Ее сигареты. Он не мог смотреть на нее. Был не в силах даже взглянуть. Снедаемый болью, Рома покинул палату, когда Ви положили на койку отделения усиленной терапии. Не мог он видеть обнаженную кожу в синяках и следах от ремней. Иначе его просто разорвет изнутри. От боли. От злости. От ненависти. От этой всепоглощающей ненависти к себе. – Когда я расстраиваюсь, я смотрю на Будду и учусь у него смирению, – произнес монах. Рома не понял, как оказался в пустом классе, вернувшись с улицы. Слова буддиста прозвучали как последняя насмешка судьбы. Расстроен он не был. Рома ненавидел эту блядскую жизнь. – Смирению? Смирению?! – заорал он, срывая на старике свой гнев. – Пошел ты. Никак не отреагировав на его выпад, учитель по буддизму лишь спокойно заметил: – Зачем же сюда пришел ты? Да черт его. Желая развернуться, потому что злился, потому что сам не знал, зачем приехал именно в этот кабинет, Рома уже собрался покинуть его, но что-то остановило. Капля пота скатилась по виску, когда его палец так и замер над кнопкой управления новой коляской, которой его теперь снабдили. Он так и остался на месте. Ему все равно некуда было ехать. От себя точно не убежишь. Рома и не хотел. Старческие руки перебирали деревянные бусины, и Рома сосредоточился на этом звуке, заглушая каждую вспышку ярости внутри. – Это малы, – пояснил буддист. – Они нужны для мантр – это успокаивает ум. – Значит все, что вы говорили про просветление ересь полная? И никакого успокоения не дождаться? Отыгрываться на старике – плохая идея. Но Рома себя ненавидел настолько, что падать уже было некуда. – Просветление – это не стать роботом и заменить себе мозги. Это обуздать свой ум. Ты не перестаешь чувствовать, – твои чувства тобой просто больше не управляют. Вцепившись в свои волосы, Рома уронил голову на грудь. – Выключить бы все это нахрен, – простонал он еле слышно, до боли оттягивая пряди волос кулаком. – Западные люди часто так говорят. Вместо того, чтобы работать с причиной, пьют таблетки и ищут утешение в обещаниях. Даже религия им кажется простым решением, путем к раю. Но забывают, что это все же путь, а он никогда не бывает легким. Когда монах упомянул про таблетки, Рома начал уже следить за разговором. – Никогда недостаточно просто получить ответы. Вера в знания, неподкрепленная пережитым опытом, бесполезна. – Даже вера уже не спасет. – Почему тогда ты все еще здесь? «А не умер», – понял парень. – Я пытался. – Что тебя остановило? – Кто. – Она дорога тебе, – улыбнулся монах и на его лице проявились все морщинки. – Она спасла меня, а я дал ей обещание, которое не в силах сдержать. Я полное ничтожество. «Не смог спасти ее. Ничего для нее не могу. Ни на что неспособное чмо». Проклятье. – Заблуждение, что смерть дает покой. Ты переродишься в животное или в голодного духа и будешь не в силах даже что-то изменить. На такое способен только человек. Он. Уже. Ничего. Не. В. Силах. Изменить. Чертов-проклятый и свихнувшийся дед. Легко ему говорить, когда он стар и близок к смерти. Но Роме восемнадцать, и он теперь не знал, не знал… – Да как… – всхлипнул Рома, не сумев сдержать раздирающую горечь внутри. Она вырвалась наконец наружу, заставляя его чувствовать себя еще более отвратительно, чем прежде. – Как я смогу жить после этого? И его порвало. Плечи Ромы затряслись. Рыдания разрывали все его нутро. До сегодняшнего дня он считал, что нет ничего ужаснее физической и депрессивной боли, которые он считал невыносимыми. «Куда же хуже?» – ты спрашиваешь у жизни. А вот сюда. Когда ты уперся в собственное дно. Хуже разочарования в жизни и в других людях может быть только разочарование в себе. – У человека есть все, чтобы перестать желать рая и ждать смерти. Он может этот рай создать. Господи, зачем он вообще с ним разговаривает? Толку никакого. Но монах не умолкал. – И как я и сказал, это путь. Все тренируется. Стойкость к боли тренируется тоже. Сквозь гущу безжалостно снедающих мыслей, его слова пробились и достучались до какой-то Роминой части, которая еще могла воспринимать происходящее. Тогда Рома впервые посмотрел на монаха как следует. Внимательно разглядел учителя по буддийской философии. Сколько ему вообще было лет? Слово «тренируется» смогло пробраться сквозь толщу страха, унижения и разочарования. Рома окинул взглядом одеяние буддиста, перевел глаза на его руки, которые вообще ни разу не тряслись как у других его возраста, затем наконец обратил внимание на его плечи и заметил очертания мышц. Посмотрев ему прямо в лицо, Рома уже не видел морщин. Перед ним сидел мужчина, которого не коснулся возраст, которого не победило даже время, его глаза были ясными и в них до сих пор горел огонь, несмотря на годы. – Вы тренируетесь? – вырвалось у него. Буддист лишь ухмыльнулся. – Так скажи мне, почему ты все еще здесь, юнец без веры? – повторил он свой вопрос. Рома застыл и до него начало доходить. «Почему ты здесь?». «Почему ты еще не умер?». Как будто слой за слоем с него были стерты кожа и мышцы. Оголяя, как нерв, лишь его страх. И он трепетал внутри, дрожа и вызывая боль. И Роме казалось, что он стучит как рыба о лед в безысходности. Но то была агония. Рыба бьется, чтобы снова попасть в воду. Ей страшно, что она не может дышать. И Рома чувствовал этот страх. Дал ему себя поглотить, оказаться полностью в нем. Перекрыть дыхание, схватить себя за горло. Ощутить холод смерти внутри. «Почему ты все еще здесь?». «Потому что боюсь». Не смерти. Не боли. Страх, что он никогда не сможет это победить. Что боль сожрет его навсегда. Что он окончательно разрушен и сокрушен. Совершенно живая, как пульсирующее сердце, как кровь по сосудам, в нем сражалась и билась жажда. Жажда жить и победить. Говорят, что надежда умирает последней. Но это не надежда. Мы не выбирали родиться здесь. Жизнь выбирает жизнь. Она происходит еще до нашего появления. И она заставит твое сердце биться в утробе, хочешь ты этого или нет. И точно так же она будет продолжаться с тобой или без тебя. Жизнь всегда будет выбирать жизнь. А смерть – это лишь ее частный случай. Всего лишь явление. Жизнь больше. Она была такой же большой сейчас в этот момент. Такой же великой как то, что он воспринял за страх, – но это была жажда. Люди избирают веру, находят ее и теряют в моменты боли, чтобы заглушить ее, чтобы себя утешить. Но боль сейчас давала ему жизнь. Его несогласие с ней. Его борьба. Желание превзойти боль и победить. Сломать то, что ломает. Поэтому он здесь. Поэтому он так зол. – Жизнь – это тренировка для того, кто избрал путь правды. Этот путь самый сложный и самый легкий одновременно, – улыбнулся монах, глядя на ученика и вернувшуюся ясность в его глаза, которые больше уже не плакали. – Я инвалид, а вы старик, на что мы вообще можем быть способными? – не унимался Рома. Потому что до мозга так и не доходило чувство в груди. Рациональность не могла объяснить ему то, что творилось внутри него. – Ни на что не способен здесь только ты, – и в знак подтверждения учитель поднял его вместе с коляской над своей головой прямыми руками. Этого просто быть не могло. Они с новым креслом весили около центнера. Мурашки побежали по коже парня, когда буддист рассмеялся, опустив его на пол. Рома ощутил то, что не чувствовал уже очень давно, изумленно глядя на мужчину. Интерес и любопытство. Ему снова три, и он смотрит на мир широко открытыми глазами. Точно так же, как этот монах. – Сколько вам лет? – По паспорту семьдесят шесть. – А на самом деле? – Несколько тысяч, – и он снова рассмеялся. – Мы ведь живем множество реинкарнаций, забыл, чему я тебя учил? – хлопнул он его по ногам, и Рома чуть не согнулся от боли, но теплота старика исцеляла изнутри. Да уж, он совершенно ненормальный. Но определенно в нем что-то было. Вот только боль так и не заканчивалась. Даже не думала. Его больше не пускали к ней, сколько бы Рома не просил. Прошло уже несколько дней, а Виолетта все не приходила в себя. Когда он был без сознания, Ви нашла способ быть рядом с ним. И от отчаяния Рома даже впервые преодолел свою гордость. Ревность. Он обратился за помощью к парню, которого она поцеловала: – Ты ведь взломщик? Мне нужно попасть к ней. Это было унизительно. Господи, да Рома не сводил с него глаз с тех самых пор, ненавидя бедолагу и придумывая десятки способов, как ему досаждать, когда сможет встать или… не сможет. Так бесило, что хотелось свернуть шею этому придурку за то, что его коснулись ее губы. Останавливало лишь то, что для Ви он мог быть дорог. Поэтому злился еще сильнее, что какой-то хмырь тоже претендовал на место ее товарища. Как же он был убог в своих мыслях. Но ничего не мог с собой поделать. Скрипя зубами, Рома попросил о помощи. Пацан имел наглость ухмыльнуться, будто все понимал. Наверное, они были ровесниками. Ненормальным не выглядел. Но когда они все же пошли к Виолетте, Рома заметил, что парень до болезненного осторожен. Казалось, что они никогда не доберутся до нужного места из-за всех конспирологических трюков, которые считал необходимыми этот горе-взломщик. На второй час их перемещений по больнице Рому начало уже все это раздражать. – Да ты вообще знаешь, что делаешь? – Да. Видишь их? – Паренек указал на мужчин в костюмах, которые стояли в коридоре отделения усиленной терапии. – Кто это такие? На полицейских не похожи. Рому допросили на следующий день после случившегося. Главврач сказал, что возбуждено уголовное дело на психиатра, а сам он находится под стражей. В больнице творились ужасные дела, отсюда ведь сбывались препараты, которые можно достать только по рецепту. Поэтому Ромин звонок в полицию, естественно, никого не обрадовал. Весь медперсонал на него косился как будто он учинил преступление. В психушке и правда все было ненормальным. Как Рома сам тут еще не свихнулся, удивительно. Но вот кто эти мужчины – непонятно. – Они шныряют тут с самого утра. Дальше я не поведу тебя. – Ты шутишь? – Рома схватил парня функционирующей рукой за рубашку и притянул к себе. Гнев исказил его лицо, он был уже на взводе. Нервы трещали. Рома не мог ни есть, ни спать с того дня. Потому что все, что ему было нужно – это увидеть ее. Чтобы Ви очнулась. – Я с такими не связываюсь и должен идти, – парень был непреклонен. Он бормотал что-то как помешанный: – Опасно. Плохие. Плохо. Психушка. Рома чуть не взвыл. Поняв, что большего от него не добьется, он отпустил бедолагу и забрал отмычки. Только все равно это не имело никакого смысла. Потому что амбалы никуда не уходили и сменяли друг друга, постоянно дежуря. Неужели они приставлены к Виолетте? Ее охраняли так, будто она была дочерью президента. Может, была? Подруга так ничего о себе и не рассказала. Может, она дочь какого-то важного «шишки»? И после случившегося к ней приставили охрану? Вопросы роем кружили в болящей голове. Только одно было ясным. Ему к ней не попасть. Сжимая ленту в руке, Рома держался за этот кусок ткани, как за спасительную веревку в море. Когда-нибудь он отвезет Ви к нему. Рома видел море однажды, когда был на соревнованиях. Ей бы понравилось. Потому что она заслуживает, черт возьми, просто всего самого лучшего на свете! Перебирая пальцами шелк, он удерживал свой разум, чтобы не свихнуться, потому что уже был к этому близок. Из-за изнывающего желания ее увидеть. И сказать. Ему нужно ей что-то сказать… Но что он мог сказать? Увидеть бы. Просто увидеть. Еще хоть раз. Воспоминания так и терзали. Он не мог спать. Даже глаза сомкнуть. Там, в темноте, он снова и снова встречался со своим отчаянием. Никогда Рома еще столько не плакал, даже после падения, как в эти последние дни. – Ви…Ви, Ви, ВИ! – бессвязно повторял он. – Моя Ви, – и прижимал ее ленту к губам. Он думал, что существовать не сможет без спорта, без побед, без своей прежней жизни. Только в психушке Рома увидел, насколько жалким все это было. Сейчас его попытки выиграть любовь родителей и купить ее медалями выглядели просто абсурдно. И то, как легко он отказался от самого себя, когда потерял это. Насколько его жизнь была на самом деле не его, да? Сейчас же, он не мог ни умереть, ни прекратить эту боль, ни отказаться от нее. Потому что у него была Ви. Потому что она ломала его и делала одновременно просто неуязвимым. К любым ранам, к любым страданиям. Рома не мог сдаться. Не имел на это никакого права. Ви стала тем человеком, который ему помогал и помогает, даже будучи в коме, увидеть самого себя. Себя настоящего. – Только ты. И то, что так болело наконец нашло свою форму и облеклось в те слова, которые он так хотел ей сказать: – Прости, прости, прости…. – согнувшись в коляске, Рома обнимал ее ленту и плакал. – Прости меня, Ви! Она не простит. Он себе никогда этого не простит. Тот день. Такое не прощают. Травма, падение, инвалидность… Ничто не могло быть хуже того, что случилось. Его тогда вырвало, когда он лежал и не мог пошевелиться, чтобы снять этого урода с нее, и сейчас его вывернуло снова. Он содрогался в своей палате, опустошая желудок. Хотя там за последние дни и так еда была редкостью. Его рвало желчью. Во рту было так же гадко и горько, как на душе. Через три дня Виолетта очнулась. – Я перееду вас этими колесами, клянусь, если вы меня не пустите к ней! – орал Рома на персонал. У него была истерика. Сердце колотилось, как ненормальное. За ней приехали родные. Медсестра сказала, что Ви забирают домой. Если они сейчас не впустят его к ней, Рома сойдет с ума. Точно двинется. Останется овощем навсегда в этой проклятой клинике. – Блядь, я сожгу эту ебучую больницу, – его колотило от злости с того самого вечера. После всего случившегося. Он был готов себя сжечь вместе со всеми, если Виолетту заберут отсюда, не дав им встретиться. – Они все равно тебя не пропустят к ней. Эти амбалы. Или ее родители? Да пусть они будут хоть трижды титулованными, ему плевать. Даже если это будет его последний день на гребаной земле, он умрет, встретившись с ней. Вопреки предупреждениям, ругани и категоричным заявлениям, его все-таки к ней пропустили. – Проходи, – сказал главврач. Рома этого не ожидал. От волнения его начало трясти. Удушье подкралось к горлу, страх парализовал все тело. Чувство вины накрыло с головой, а стыд прибил все его существо к земле. Но Рома все же открыл дверь в ее палату. Глядя в пол, парень въехал на помост для казни, а не к своему лучшему другу. Ее родителей здесь не было, скорее всего, оформляли бумаги. Они были тут вдвоем. Ее присутствие Рома чувствовал каждой клеточкой. Знал, что она здесь. Ощущал ее запах. Цветы и сигареты. Слышал, как она втягивает в себя дым и выпускает из своих легких в открытое окно. Почему никто не наругал и почему не сработали противопожарные датчики? Двойные стандарты клиники снова. Электрическое напряжение было невыносимым, но самым живым ощущением за последние дни. Только ничего сказать у него не выходило, Рома молчал и был не в силах посмотреть Ви в глаза. – Плохо выглядишь. От неожиданности он непроизвольно дернулся и взглянул на девушку. Ви сидела на подоконнике и крутила в руке пачку сигарет. Непривычно было видеть ее не в больничной одежде. Фигуру обтягивали черный топ с ассиметричным вырезом и черные джинсы. На шее висело много цепочек, а на запястьях браслеты. Одна ее нога была на подоконнике, а другая свободно свисала. Вместо тапочек на ней были массивные ботинки. Этот образ подходил его подруге. Синие волосы, глаза-убийцы, подведенные черным. «А ты выглядишь просто прекрасно», – подумал Рома. Но не смог вымолвить ни слова. Рома ожидал, что Виолетта налетит на него с заточкой. Меньше он ожидал, но думал, что она будет плакать. Вот только Виолетта улыбалась. Сталь и спокойствие в ее глазах сбивали с толку. Может, она так рада, что уезжает отсюда? Что теперь в безопасности. Чувств было так много, они сменяли друг друга слишком стремительно, отчего голова начала кружиться, а воздуха не хватало все сильнее. – Виолетта, – прошептал он дрожащим голосом. – Что, солнышко? Пришел украсть меня? Мотнув головой, Рома откатился назад. Ее флирт ударил как хлыстом. После случившегося она была…? «Неужели это из-за мании?» – осенило его. Да не может такого быть. Разве это какой-то тумблер, который выключает чувства? Виолетта и раньше вела себя так, но не после того же, что произошло, мать вашу! – Тебя чем-то накачали? – О чем ты? Таблетки я никогда не принимала. Делала вид, что глотаю, но нет. И тебе тоже советую, от них потом плохо себя чувствуешь, тебе и так хватает проблем. Спрыгнув с подоконника, Ви убрала пачку сигарет в черный кожаный рюкзак, поправила постель, разглаживая на ней невидимые складки и тараторила свои напутствия, поучая Рому как маленького. Словно не понимала, что они прощаются. Как будто она все забыла. Как будто она забыла его. – … этот Дмитрий проверяет только высунутый язык, а вот смена с Марией… – продолжала наставлять девушка. Словно у нее внутри ничего не разрывалось… Его опять затошнило. Будто она не чувствовала эту боль. – Да срать я, блядь, на это хотел! – заорал Рома на всю палату. Подъезжая к подруге, Рома схватил ее за запястье и заставил посмотреть на него. – Виолетта, тебя забирают отсюда. – О-о, так ты все-таки влюбился, малыш. Я буду приходить к тебе во сне. Кто знает, может, я взломаю решетки и проберусь к тебе даже через окно. Виолетта села на его колени и провела пальцами по щеке. От этого его просто порвало на части. Не от боли. Нет. От ужаса. – Не делай вид, что тебе все равно, – прошептал Рома в ее губы, которые были всего в паре сантиметров от его. Внутри все болезненно сжалось. От собственных мыслей. От противоречивых чувств. От своих порочных и гнусных чувств. Ему стало от самого себя противно. От того, что он хотел ее целовать до сих пор. После всего случившегося с ним оставались его чувства к ней. Но раздавленные там. В том кабинете. На которые. Он. Не имел. Блядь. Просто. Никакого. Права. – Так мы встречаемся? – слишком эмоционально и эпатажно выпалила девушка. – Тогда я останусь. – Хватит играть, прошу тебя! – Рома встряхнул Виолетту своей еще двигающейся рукой, но лишь сильнее развеселил ее. Напряжение между ними нарастало. Они были слишком близко друг к другу. От бессилия глаза Ромы наполнились слезами, и он уткнулся лбом в ее плечо. – Ви, прошу, прекрати, пожалуйста. «Потому что я так не могу». – Малыш, я понимаю, я знаю, что в депрессии чувствуешь все намного острее. Бога ради, она что, его утешала? Она? Его? Это стало просто, блядь, последней каплей. Их сломали. Обоих. Рома вглядывался в эти карие глаза. Видел своего лучшего друга, человека, который вытащил его с самого дна. На ту единственную, кто не смотрел на него, как на инвалида. Но сейчас перед ним была другая девушка. Между ними стояла стена. Непробиваемая холодная глыба. Виолетта никогда не впускала его в свою тьму, никогда не позволяла увидеть свое падение. «Обещай мне», – ее слова звучали в его сердце. Держали его наплаву. Не давали свихнуться. – Обещаю. – Что? Порывисто обняв девушку, Рома запустил пальцы в ее волосы, прижимая к себе так крепко, как будто хотел ее удержать и не отдать в лапы ее расстройства. Они сделали это с ней. Они сломали ее в этой психушке. Снова. Отчаяние. Беспомощность. Боль. Рома был не в состоянии ни спасти ее, ни помочь. И эта трезвая мысль била, как пощечина. Ушатом воды кричала: «Очнись!». Взросление – это не самостоятельность, не первые деньги и не побег от родителей. Это встреча с реальностью. С голой правдой без надежд и веры в чудо. Чудес не бывает. Героями не рождаются, их не кусают радиоактивные пауки и инопланетянам нет до нас никакого дела, поэтому они не спустятся с неба и не пойдут просиживать штаны в офис, а потом в латексном костюме спасут мир никчемных людей. Правда такова, что ты подросток-инвалид, ты в психушке и у тебя нет ни медицинского образования, ни сил, чтобы защитить самого дорогого человека на свете. Ты без денег, без связей и без веры. Веры… «Буддизм – это не вера, это философия. А еще это тренировка». Невозможно помочь кому-то и спасти, если ты сам в полном дерьме. В своей маленькой и бестолковой жизни Рома умел только одно – из него сделали машину, чтобы тренироваться и превозмогать себя. – Я не останусь здесь, Ви. Я тоже уйду. Ему все равно без нее здесь было делать уже нечего. – Забери меня с собой, – прошептала девушка, прижимаясь щекой к его уху. От ее надтреснутого голоса, Рома задрожал, сдерживая плач. Пытаясь успокоиться, он крепче обнял подругу. Но понял, что дрожала она. – Обещаю, что вернусь за тобой. «Когда буду готов». Когда… ком подступил к горлу, отдавая желчью во рту. «Когда смогу тебя защищать. Стану сильнее. Встану на ноги». Теперь уже точно трясло их обоих. Рома сдерживал слезы и слова. Такие бесполезные слова, которые хотели сорваться с его губ. «Люблю». Но они не в сказке, где поцелуй принца расколдует принцессу. Им даже в психиатрической лечебнице не помогли с их таблетками. – И выполню обещание. Я найду ответ, Ви. Я найду его для тебя, – последние слова он еле выговорил, потому что предательски всхлипнул и подавил этот звук, свои слезы, эту боль, зарываясь лицом в ее волосы. Как пьяный он вдыхал ее аромат, впитывал в кожу, впечатывал в каждую клетку своего существа, пытался запомнить, чтобы никогда не забывать. – Лань Чжань, – произнесла Виолетта, отстранившись и вглядываясь в его глаза. В них теперь была ясность и удивление, будто Ви увидела его в первый раз за последние минуты. Наконец-то перестала играть. Их игра в «никто» все время им слишком дорого обходится. – Да, основательница темного пути, – Рома откинул тяжелые волосы с ее плеча и вцепился рукой в девичью шею. Большим пальцем он ласкал ее кожу, проводя по линии челюсти. Ее приоткрытые губы манили, он мог поклясться, что ощущает их вкус. Сигареты и вишня. – Рома, не оставляй меня, – прошептала девушка. И впервые он увидел то, чего Виолетта никогда не показывала. Испуг. – Я за тобой вернусь. Дождись меня, ладно? Пожалуйста, просто дождись. Он не мог ее ни взять с собой, ни увести. Потому что некуда. У Ви есть родители и они уже здесь, он не мог ее похитить. Иначе чем бы это отличалось от преступления? Он совершеннолетний, она – нет. Игру можно закончить только поцелуем. Вот сейчас. Одинокая слеза скатилась по щеке подруги, падая в ее рот. Приглашая: «Заверши». Но он не мог. Рома наклонил голову девушки. Самой прекрасной девушки. И поцеловал ее в лоб. Долгим прикосновением он ставил печать на их клятве. На своем принятом решении. На пути, который он выбрал. – Виолетта. Строгий голос вырвал их из кокона безопасности, созданного таким трудом. – Нам пора, – произнесла женщина. Обернувшись, Рома увидел, должно быть, маму Ви. Они совсем не были похожи. Русые волосы и светлые глаза резко контрастировали с внешностью дочери. Позади Рома заметил мужчину в очках, он опирался на трость и на его кисти была выбита черная татуировка: «X». В нем тоже не угадывались черты Ви. Все правильно. Потому что Ви была просто совершенно инопланетной. Только по нервным движениям и интонации голоса можно было определить родство между ней и женщиной. Она была слишком бледной, болезненно тревожной, с затравленным взглядом. Совсем не таким, какой был у Ви даже в худшие моменты. Но сейчас Рома изумился перемене подруги. У Виолетты был испуганный взгляд. Прямо такой же, как минуту назад, когда она его просила забрать ее с собой. Было ли это обидой из-за того, что они ее сюда поместили? Или же это был страх? Для него это так и останется самым мучительным вопросом в его жизни. Но тогда он этого еще не знал. Он смотрел на Ви, зная лишь то, что не в силах ей помочь сейчас. После увиденного сегодня… Что она не сожалела, не упоминала о том случае, никак не реагировала. Да черт подери, она смеялась и флиртовала, трогала его. Господи, расстройства – это очень страшно. Он ничего не понимал и не знал, как с этим быть. Сейчас не знал. В последний раз обернувшись, Виолетта бросила на него взгляд поверх своего плеча. И он читал в нем боль, разочарование, страх, безнадежность. Все то, что чувствовал и испытывал сам, продолжая сидеть там, в своем инвалидном кресле, в ее палате, когда воздух уносил цветочный запах Ви и его сердце, которое она забрала с собой. Все это было неправильным. Инстинкты кричали, что нужно ехать за ней. Не отпускать. Никогда не отпускать ее. Но взросление ощущается именно так. Когда нет правильного решения и легко не будет. Когда любой твой выбор исходит не из инфантильной веры в детское чудо, а когда ты берешь ответственность за каждое свое решение и последствия. И там никогда нет уверенности. Только смятение, горечь и смирение с реальностью. Смирение. Да. Ему нужен монах. Потому что Рома все решил. – Вы тренируете? – прежде чем уехать в тот вечер, спросил он буддиста. Сила его мышц никак не давала покоя и удивляла. – Тех, кто готов. Этот старик обладал нечеловеческими способностями. Позже Рома поймет, что то был несгибаемый дух. Но тогда он знал только одно, что помочь ему сможет только этот буддист. Рома уйдет из этой проклятой больницы с ним. И вернется за Ви, когда будет готов. Когда в состоянии будет ее защитить. Когда сам соберет себя по кусочкам из праха надежд и частей того, что еще осталось в его теле целым. И в душе. [1] Lumen – Сталь