Буду твоим пёсиком

Вечер был таким же, как и десятки предыдущих. Репортёр, вернувшись с эфира, скинул пиджак на вешалку движением, отточенным до автоматизма, и щёлкнул выключателем на кухне. Он наполнил чайник водой из под крана, и струя, разбиваясь о металл, оказалась единственным звуком, нарушавшим гнетущую тишину. Тусклый свет лампы под абажуром из пожелтевших кружев отбрасывал на стены неподвижные тени, в одной из которых, в углу у буфета, таилась Его высокая, сутулая фигура. Репортёр чувствовал на себе Его тяжелый взгляд, и знал, что любое его движение будет замечено, взвешено и оценено. Он уже привык к этому и даже научился находить в этом своё умиротворение: в предсказуемости непредсказуемого, в чётких, хоть и небезопасных, правилах их сосуществования. Пока вода закипала, он расставил кружки: свою красную, потрёпанную, с выцветшим узором в горошек, и Его, простую, фарфоровую, с золотой каёмочкой, ту, что Гость брал в свои длинные бледные пальцы, лишь притворяясь, что чувствует вкус. Вскоре пар тонкой струйкой потянулся из носика чайника, закручиваясь в причудливые кольца, которые тут же растворялись в неподвижном воздухе. Репортёр насыпал заварки в френч-пресс, плеснул кипятка и поставил его на стол, потом сел на свой стул, отодвинувшись на привычное, персональное расстояние. «На Крестовоздвиженской опять водопровод чинят, – начал он, глядя на пар, поднимающийся из клювика. – Пол улицы в траншеях, асфальт в клочьях, объезд чёрт знает где. Пришлось пешком идти от метро. Думал, ты будешь недоволен, что я задержался.» Он не ждал ответа. Обычно Бледный если и вступал в разговор, то с язвительными или философскими комментариями, обнажавшими абсурдность человеческого бытия и разбивающими его бытовой лепет в прах. Но сегодня Он просто сидел напротив, впав в абсолютное безмолвие. Его фигура, высокая и угловатая, казалась не живым существом, а мраморным изваянием, принесённым из какого-то забытого мавзолея. Тишина затягивалась, становясь вязкой, как смола. Репортёр почувствовал, как по спине пробегают мурашки. Он потянулся к чайному плунжеру, и его рука дрогнула, выдавая нервозность. «А в той пекарне, знаешь, на углу, появились новые пирожные, – заговорил он снова, слишком быстро, наливая чай, чтобы занять руки, – Такие воздушные, с узором из шоколадной глазури… Я подобные не видел даже в “Елисеевском”, помнишь, я рассказывал, как мы там снимали репортаж? Должно быть, новый кондитер постарался… В общем, купил для Нас.» Он поднял бумажный пакет с фирменным логотипом пекарни, извлёк оттуда аккуратную коробочку и приоткрыл крышку, демонстрируя два изящных пирожных, лежащих на пергаменте. Затем осторожно подвинул коробку через стол по направлению к Гостю. Тот медленно, с неохотой, словно каждое движение требовало нечеловеческих усилий, перевёл взгляд с лица Репортёра на пирожные. Его глаза, чёрные и бездонные, скользнули по затейливым завиткам глазури, но в них не вспыхнуло ни интереса, ни голода. Они оставались пустыми. Его длинные, костлявые пальцы, лежавшие на столешнице ладонями вниз, даже не дрогнули. Казалось, сама плоть отвергала эту простую человеческую радость. «Мне надоело», – произнёс Он. Голос был ровным, безжизненным. Сердце Репортёра пропустило удар, замерло и забилось с новой, лихорадочной силой. Эти два слова, брошенные в тишину кухни, могли означать что угодно: от банального «надоело это чаевничанье» до зловещего «надоело это человечество, и я сейчас его уничтожу». Он замер с френч-прессом в руке, чувствуя, как мелкими иголками прошибает его спину под мокрой от напряжения рубашкой. Стеклянная колба вдруг показалась ему неподъёмно тяжёлой. «Надоело? – осторожно выдохнул он, вжимаясь в спинку стула и изо всех сил стараясь, чтобы голос не дрогнул, не выдал животный ужас, сковавший горло. – Что именно? Чай? Я могу… я могу сделать кофе… Или какао... Сейчас. Или… это я? – это предположение вырвалось сорвавшимся, почти детским шёпотом. – Если я тебе надоел, я могу…». Он замолк, сглотнув комок паники. Уйти? Из собственного дома, да ещё и в нынешнее солнечное положение, когда вечернее небо всё ещё таило в себе остаточную угрозу? Это было равноценно самоубийству. Бледный медленно покачал головой: «Нет. Не ты. Не чай, – Он сделал паузу, и его взгляд, казалось, ушёл куда-то вглубь, сквозь Репортёра, сквозь стены квартиры, в какую-то свою, невыносимо долгую и тоскливую вечность. – Мне надоело… это. Вечно вести. Вечно быть тем, кто решает, куда повернуть, когда укусить, кого пощадить. Кто держит поводок. Это… пресно. Выцветает смысл». Репортёр не понимал. Он моргал, пытаясь заставить мозг осмыслить услышанное: «По-во-док?» – глупо, по слогам, переспросил он. И тогда Гость поднялся. Его движение было обманчиво плавным, но от него вдруг повеяло такой сконцентрированной решимостью, что Репортёр инстинктивно вжался в спинку стула, ожидая атаки, щелчка суставов, чего-то стремительного и смертоносного. Но Бледный не нападал. Он, не сводя с него своего тяжёлого взгляда, обошёл стол неспешно, как хозяин, обходящий свои владения в последний раз. И остановился прямо перед ним. А потом, всё так же глядя ему в глаза, медленно, почти церемониально, опустился на колени. Пол глухо скрипнул под его весом. Мир для Репортёра перевернулся, рассыпался на осколки и собрался заново в сюрреалистичном, невозможном калейдоскопе. Он видел, как это высокое, могущественное существо, источник главного кошмара для всего города, и, как он с ужасом начал осознавать, его главной личной привязанности, стоит перед ним на коленях. Бледный наклонился вперёд, и его голова легла ему на колени. «Буду твоим пёсиком», – тихо, но отчётливо, без тени иронии, произнёс Гость. Репортёр сидел, полностью парализованный, не в силах пошевелить ни пальцем, ни веком. Его мозг отказался обрабатывать происходящее, выдавая лишь одну спасительную, детскую мысль: это шутка. Изощрённая, жестокая, доведённая до абсурда шутка. Или очередная цитата из какого-нибудь мрачного музыкального произведения, которую Бледный, как часто бывало, бросал в воздух, не вкладывая в неё серьёзного намерения. Он не мог… Он не мог даже помыслить, что это правда. Он смотрел на эту склонённую перед ним голову, на ту самую стрижку, что всегда вызывала у него смутный, вытесненный на самый дно памяти страх из-за своего зловещего сходства с образами из учебников истории. И теперь этот живой символ абсолютной, бесчеловечной власти лежал у него на коленях, предлагая себя в качестве… питомца? «Ты… – голос Репортёра сорвался на хрип. – Ты что, это… серьёзно?» Бледный не ответил словами. Он лишь прикрыл свои глаза и издал тихий, похожий на собачий скулеж звук, низкий и вибрирующий. Затем он потерся щекой о его колено, жест одновременно жалкий и невероятно соблазнительный в своём абсолютном подчинении. «Прекрати, – выдавил Репортёр, чувствуя, как по лицу разливается краска стыда и смущения. – Пожалуйста, чокнутый что ли? Встань.» Но Гость не встал. Напротив, его длинные, бледные пальцы потянулись к галстуку Репортёра, всё ещё небрежно висевшему на его шее после эфира. Он аккуратно расстегнул узел и стянул шелковую полоску ткани. Репортёр замер, не в силах пошевелиться, наблюдая, как те самые пальцы, что могли с лёгкостью сломать ему шею, теперь ловко оборачивают тёмно-синий шёлк вокруг его собственной, бледной шеи, завязывая свободный узел. Затем Он взял свободный конец галстука и, не сводя с Репортёра взгляда, вложил ему в руку. Шёлк был тёплым от его тела и холодным от прикосновения Гостя. «Вот, – прошептал Бледный, и в его голосе зазвучали нотки жуткого, нетерпеливого ожидания. – Держи. Тащи, если хочешь. Я не укушу. Обещаю.» Его губы растянулись в улыбке, но на этот раз в ней не было ни насмешки, ни угрозы, лишь озорство. Своеобразное приглашение к игре, правила которой перевернулись с ног на голову. Репортёр сидел, сжимая в ладони шёлковый конец галстука, чувствуя его подлинность. Он смотрел на это могущественное существо, стоявшее на коленях перед ним с импровизированным ошейником на шее, и понимал, что всё таки это не шутка…